Солнце любви

Недвижная духота июльского вечера внезапно взорвалась огненным столпом — под таким символическим знаком состоялось их знакомство.

Петр Романович вышел на галерейку — своеобразный общий балкон для жильцов последнего четвертого этажа, — услышал сбоку, справа, возглас: «Вот это скорость!», увидел мчавшийся по параллельному переулку — в тупик! — черный автомобиль. В следующие секунды все кончилось: автомобиль врезался в краснокирпичную стену старинной крепчайшей кладки и после громоподобного удара, после молниеносной паузы превратился в пылающий факел, из сердцевины которого вознесся нечеловеческий вой.

– Господи! — закричал Петр Романович. — Водитель не знал про тупик!

Тот же незнакомый голос возразил:

– Стена видна издали, успел бы затормозить… Самоубийство?

– Может, спасался от погони?

Может, и так, но в обозримом пространстве других машин не было видно, лишь пешеходы сбегались к задней стене некоей иностранной фирмы, словно насекомые на огонь; везде распахнулись окна, проявились лица, завизжала милицейская сирена; и дальнейший разговор двоих свидетелей на галерейке происходил на растревоженном фоне знаменитого на весь мир московского пятачка — между Никитской и Садовым, в районе Патриарших прудов.

Петр Романович, захваченный зрелищем, мельком взглянул поверх низенького железного парапетика, разделяющего галерейку на соседские секторы, и как-то содрогнулся душевно: юная красавица, приоткрыв алый рот, следила за происходящим. Поистине ренессансный образ — тяжелая чаща рыжих волос, влажная розово-смуглая кожа, глаза голубые, точнее — бирюзовые, ноги босые, обнаженные руки вцепились в перильца, обольстительное тело в белом хитоне (банном халате, но слова слагались в античном стиле), словом, из волн Боттичелли, то есть прямо из ванны…

– Вы откуда здесь?

– Что? — И она обратила внимание на стоявшего рядом мужчину, и словно смутилась. — Я здесь живу.

– Простите, это квартира моего дяди.

– Да? Ну так я у него снимаю, со вчерашнего дня. Смотрите, пожарники приехали!

Евгений Алексеевич Острогорский, родной дядя Петра по отцу, жил с семьей поблизости на бульваре, в квартире тестя. Известный в криминальных кругах адвокат, безусловно процветающий («Плутократов защищающий», — обличал зятя старорежимный дед, сбежавший из «международного Вавилона» на лоно природы, на дачу), в деньгах не нуждался, и жилье в Копьевском переулке служило студенческой берлогой для адвокатского недоросля.

– Вы студентка? — Как ни захвачен был Петр Романович громом катастрофы, соседка задела его не меньше, но по-другому, конечно.

– Еще нет, но собираюсь.

– Подружка Ипполита?

– Кто это?

– Как ни странно, мой двоюродный брат.

– Почему «странно»?

– В сыновья годится, в этом году только восемнадцать исполнится.

– А мне двадцать уже.

– А мне тридцать четыре. Петр Романович. — Он учтиво поклонился.

– Варвара Юрьевна. — Девушка присела в глубоком «придворном» реверансе; движения ее и жесты были столь же совершенны, как и внешность.

«Неужели?.. — промелькнуло вспышкой раздражение. — Неужели это дорогая игрушка для дядюшки? До сих пор таких отклонений от семейной стези за ним не наблюдалось…» По привычке анализировать каждый свой душевный «изгиб», Петр Романович тотчас отметил: «Гнусно и глупо завидую!» — и хотел было благоразумно ретироваться, но красавица воскликнула нервно:

– Не представляю!

– Что?

– Как это возможно? Через секунды ты умрешь… по своей воле!

– Пьяный, должно быть, или наркоман.

– Случается, и нормальные… Я б, наверное, не смогла.

– Правильно, здоровая реакция.

– Вы доктор, да?

– Преподаватель.

– В школе? А по какому?

– Не в школе. По такому: философия.

– Ничего себе! Вы бы смогли добровольно умереть?

– Ни при каких условиях.

– Ой, не зарекайтесь, иногда жить страшно.

– Вам? — Он с новым любопытством вгляделся в необыкновенное лицо ее; даже разговаривать не хотелось, лишь глядеть — не наглядеться. — Вам страшно?

– Мне надоело быть красавицей, — сказала она без улыбки, без кокетства; он поверил. — Я тоже человек.

– Да кто же вы такая? Я имею в виду… — Петр Романович запнулся, но разговор пошел такой откровенный, что называется, задушевный. — За сколько долларов вы сняли трехкомнатную квартиру в центре столицы?

– Ну, прямо следователь. Всего за двести пятьдесят, цены после прошлогоднего августа упали.

– Всего за двести пятьдесят? Дешевка.

Он не понял, уловила она иронию или нет; ответила отвлеченно:

– Раньше такая стоила бы до тысячи, но ведь кризис, знаете.

– У нас вечный кризис, последний всплеск на мне уже мало отразился.

– Вы такой богатый?

– Такой бедный.

После паузы девушка сочла нужным пояснить:

– У меня папа новый буржуа.

– А, и он тут поселился?

– Я одна.

– Но он вас содержит?

– Пока да.

– Почему же вы не живете вместе с таким замечательным папой? Зачем вам отдельная квартира?

– Просто так.

– Что ж, извините назойливость постороннего.

Не в первый раз поймал он себя на обличительной интонации, поморщился; она приняла на свой счет и попыталась простодушно оправдаться:

– Зачем же злиться, не злитесь… Знаете, мне так нужно одиночество.

– Тем более извините.

– Вы не в счет.

Ну понятно, для нее он пожилой дядя. Даже без особого воображения легко представить окружающий ее всеобщий напряг восторга, зависти, похоти…

– Ой, труп вынимают!

Из обгоревшего остова бравые ребята в униформе осторожно изымали черное чучело в чаду бензиновой гари и жженой резины. В этот экстремальный момент вкрались приближающиеся шаги.