Чтение онлайн

Когда он вступил в них, к нему подошел сначала наш владыка патриарх и поднес ему позолоченную икону Трех Святителей и большой черный хлеб с солонкой соли на нем, по их обычаю, поздравил его и пожелал ему благополучия в его новом жилище. После него подходили иереи и сначала поднесли золоченые иконы имени своих кафедральных церквей, а потом хлеб-соль, большие золоченые кубки, несколько кусков парчи и бархата и пр., причем делали поклон. За ними подходили настоятели монастырей и даже их уполномоченные, проживающие в их подворьях в городе, именно уполномоченные отдаленных монастырей. Также подносили ему подарки царевичи. Затем подходили городские священники, купцы, сановники государства, ремесленники и подносили кубки, сороки соболей и пр. Но Никон от всех, за исключением архиереев и игуменов, принимал только иконы и хлеб-соль. Была большая теснота.

Наконец патриарх послал пригласить царя к своему столу. Царь, войдя, поклонился патриарху и поднес сначала от себя хлеб-соль и сорок соболей высшего сорта и то же поднес от имени царицы и своего сына, три хлеба и три сорока от своих сестер и то же от своих дочерей; всего 12 хлебов и 12 сороков соболей. В это время патриарх стоял на переднем месте палаты, царь же сам ходил к дверям и подносил упомянутые подарки собственноручно, принимая на себя немалый труд, крича на бояр, которые держали их, чтобы они подавали ему скорее; он казался слугой, и — о удивление? — когда подносил подарки от себя, то поклонился патриарху, говоря: „Твой сын, царь Алексей, кланяется твоей святости и подносит тебе…“. Так же, когда подносил подарки от царицы, назвал ее, то же при поднесении остальных подарков. Что это за смирение, которое мы, стоя тут, видели в этот день! Разве нельзя было тебе, царь, слава своего века, стоять на своем месте и приказывать слугам, чтобы они приносили тебе подарки? Но ты сам ходишь за ними? Да увековечит Бог твое царство за великое твое смирение и за приверженность к твоему патриарху?..

После этого патриарх поклонился ему и извинился, выражая свою благодарность; затем посадил его за особый царский стол, который раньше один из бояр уставил золотыми сосудами наподобие чаш, солонками, кувшинами с уксусом и пр. Стол этот стоял в углу палаты, подле двух окон, выходящих одно на собор, другое на Чудов монастырь. Близ него, слева, поставлен другой стол для патриарха, а подле — большой стол, который занял остальное пространство на этой стороне, обращенной к собору; за ним посадили всех бояр и сановников государства. Нашего учителя посадили за особым столом справа от царя и подле него Сербского архиепископа. Грузинского царевича посадили, близ них — трех других царевичей. К каждому столу отдельно было приставлено по нескольку виночерпиев и слуг…

Когда принялись за еду, один из анагностов начал читать, по их обычаю, на аналое посредине палаты житие святого Петра митрополита, высоким, нежным и мягким голосом. А по временам выходили певчие и пели. Но наибольшее удовольствие патриарх и царь находили в пении детей казаков, коих царь привез много из страны ляхов и отдал патриарху, который одел их наилучшим образом, зачислил в свои служители, назначив содержание, а потом посвятил в анагносты. Они всегда имели первенство в пении, которое предпочитают пению певчих-московитов, басистому и грудному. Те пели один час, а эти после них. Когда певчие кончали, чтец продолжал чтение…

Вечером зажгли свечи в люстрах, и палата ярко осветилась. Затем патриарх пригласил царя и некоторых вельмож вместе с царевичами и нашего владыку патриарха и Сербского и повел их в новое деревянное помещение. И здесь устроили большое веселье с превосходными напитками и пр. Патриарх поднес царю в подарок большой кусок Древа Честного Креста, частицу драгоценных мощей одного святого, 12 позолоченных кубков, 12 кусков парчи и пр. Затем они вышли в наружное помещение и продолжали пиршество до восьмого часа ночи.

Тогда царь поднялся и роздал всем присутствующим кубки за здравие патриарха. Выпив, опрокидывали их себе на голову, чтобы показать, что выпили здравицу до капли. Подобным образом и патриарх Никон всем дал выпить за здравие царя, причем также опрокидывали кубки на голову, преклоняя колена перед питьем и после. Затем пили за царицу, их сына и прочих. Наш владыка патриарх и прочие присутствующие встали и отправились к себе домой. Царь же оставался у патриарха до десятого часа, пока не ударили к заутрене, и они оба пошли в собор к бдению по случаю памяти их святого, Филиппа, и вышли из церкви на рассвете. Обрати внимание на эту твердость и выносливость!».

12 января (1656), на память мученицы Татьяны и с нею в Риме пострадавших, в Столовой палате был государев именинный стол царевны Татьяны Михайловны. Среди приглашенных были царевичи Грузинский и Сибирский, дядя государя и именинницы Семен Лукьянович Стрешнев, главный воевода похода на Белую Русь Алексей Никитич Трубецкой, Семен Романович Пожарский.

— Что скажешь, князь Алексей Никитич? В каком государстве живем: то ли царском, то ли патриаршьем? Нешто стол государев с патриаршьим сравнится! Где уж нашему самодержцу с владыкой в спор вступать: поставцы-то у владыки от одной золотой посуды ломятся, о серебряной никто и толковать не станет. Вспомни, как государя с государыней да всю семью царскую на новоселье своем кубками одарил — один другого больше, как есть неподъемные.

— Да уж, Семен Лукьянович, покрасовался владыка перед государем, ничего не скажешь. Мол, никому такого богатства, как ему, в Московском государстве не дадено. Не я один — все тогда посчитали: от государя владыке 12 хлебов да 12 сороков соболей, а от владыки семейству царскому 12 кубков серебряных да 12 кусков парчи один другого краше. Мол, знай Никона государь Алексей Михайлович! Только откуда бы у него богатства такие? От рождения гол как сокол. Выходит, то ли попов обирает, то ли царскими подарками так разжился. Все одно — не по чести выходит. Сказал бы ты, Семен Лукьянович, по родству государю нашему. Поди, не замечает за царскими своими делами-то.

— Хотел, хотел сказать, да где там! Слышать ничего не желает. Уж на что тих да мягок, а тут осерчал, говорить не стал. По-родственному — не по-родственному, царский гнев каждому страшен. А коли до Никона дойдет, пощады не жди.

— Так ведь окромя тебя некому, Семен Лукьянович, сам посуди. Да и не об одном богатстве речь, коли бы одного себя владыка тешил. Гляди, еще один монастырь строить принялся.

— Ну, монастырь дело богоугодное.

— Спору нет, только рассуди — где, в каких местах. На Онеге! Название непривычное: Крестный-Ставрос — Кий-Островский! Глухомань такая, места бедные. Все туда везти, все устраивать, нет того, чтобы о войске подумал. Война ведь идет. Сегодня государь в Москве, а завтра-послезавтра не иначе в поход идти придется, войско одевать, обувать, кормить.

— Это против ливонцев-то?

— Против них.

— Да, король шведский городов польских немало побрал.

— А как же, тут тебе и Познань, и Варшава, и Краков. Бесперечь на Ригу двигаться надо. Надо, а денег откуда брать? Не иначе святейший присоветовал государю медные деньги заместо серебряных выпускать. Не пойму, какая с того корысть? Нешто кто когда их в одной цене считать будет?

— Ну, коли государь прикажет…

— Медь за золото считать? Полно, Семен Лукьянович! Где дело мошны коснется, так и дурак разуму наберется. Оно разве что на первый взгляд просто, а там — не миновать смуты, помяни ты мое слово!