Чтение онлайн

Туберозов поднял голову.

– Он, вообразите, говорил, – опять начал дьякон, потянув Данилку, – он говорил, что дождь, сею ночью шедший после вчерашнего мирского молебствия, совсем не по молебствию ниспоследовал.

– Откуда же ты это знаешь? – сухо спросил Туберозов.

Сконфуженный Данилка молчал.

– Вообразите же, отец протопоп! А он говорил, – продолжал дьякон, – что дождь излился только силой природы.

– К чему же это ты так рассуждал? – процедил, собирая придыханием с ладони крошечки просфоры, отец Туберозов.

– По сомнению, отец протопоп, – скромно отвечал Данилка.

– Сомнения, как и самомнения, тебе, невежде круглому, вовсе не принадлежат, и посему достоин делатель мзды своея, и ты вполне достойное по заслугам своим и принял. А потому ступай вон, празднословец, из моего дома.

Выпроводив за свой порог еретичествующего Данилку, протоиерей опять чинно присел, молча докушал свой чай и только, когда все это было обстоятельно покончено, сказал дьякону Ахилле:

– А ты, отец дьякон, долго еще намерен этак свирепствовать? Не я ли тебе внушал оставить твое заступничество и не давать рукам воли?

– Нельзя, отец протопоп; утерпеть было невозможно; потому что я уж это давно хотел доложить вам, как он вообразите, все против божества и против бытописания, но прежде я все это ему, по его глупости, снисходил доселе.

– Да; когда не нужно было снисходить, то ты тогда снисходил.

– Ей-богу, снисходил; но уж тогда он, слышу, начал против обрядности…

– Да; ну, ты тогда что же сделал?

Протопоп улыбнулся.

– Ну уж этого я не вытерпел.

– Да; так и надо было тебе с ним всенародно подраться?

– И что же от того, что всенародно, отец протопоп? Я предстою алтарю и обязан стоять за веру повсеместно. Святой Николай Угодник Ария тоже ведь всенародно же смазал…

– То святой Николай, а то ты, – перебил его Туберозов. – Понимаешь, ты ворона, и что довлеет тебе яко вороне знать свое кра, а не в свои дела не мешаться. Что ты костылем-то своим размахался? Забыл ты, верно, что в костыле два конца? На силищу свою, дромадер, все надеешься!

– Полагаюсь-с.

– Полагаешься? Ну так не полагайся. Не сила твоя тебя спасла, а вот это, вот это спасло тебя, – произнес протопоп, дергая дьякона за рукав его рясы.

– Что ж, отец протопоп, вы меня этим укоряете? Я ведь свой сан и почитаю.

– Что! Ты свой сан почитаешь?

С этим словом протопоп сделал к дьякону шаг и, хлопнув себя ладонью по колену, прошептал:

– А не знаете ли вы, отец дьякон, кто это у бакалейной лавки, сидючи с приказчиками, папиросы курит?

Дьякон сконфузился и забубнил:

– Что ж, я, точно, отец протопоп… этим я виноват, но это больше ничего, отец протопоп, как по неосторожности, ей право, по неосторожности.

– Смотрите, мол, какой у нас есть дьякон франт, как он хорошо папиросы муслит.

– Нет, ей право, отец протопоп, вообразите, совсем не для того. Что ж мне этим хвалиться? Ведь этою табачною невоздержностью из духовных не я же один занимаюсь.

Туберозов оглянул дьякона с головы до ног самым многозначащим взглядом и, вскинув вверх голову, спросил его:

– Что же ты мне этим сказать хочешь? То ли, что, мол, и ты сам, протопоп, куришь?

Дьякон смутился и ничего не ответил.

Туберозов указал рукой на угол комнаты, где стояли его три черешневые чубука, и проговорил:

– Что такое я, отец дьякон, курю?

Дьякон молчал.

– Говорите же, потрудитесь, что я курю? Я трубку курю?

– Трубку курите, – ответил дьякон.

– Трубку? отлично. Где я ее курю? я ее дома курю?

– Дома курите.

– Иногда в гостях, у хороших друзей курю.

– В гостях курите.

– А не с приказчиками же-с я ее у лавок курю! – вскрикнул, откидываясь назад, Туберозов и, постлав внушительно пальцем по своей ладони, добавил: – Ступай к своему месту, да смотри за собою. Я тебя много, много раз удерживал, но теперь гляди: наступают новые порядки, вводится новый суд, и пойдут иные обычаи, и ничто не будет в тени, а все въяве, и тогда мне тебя не защитить.

С этим протопоп стал своею большущею ногой на соломенный стул и начал бережно снимать рукой желтенькую канареечную клетку.

«Тьфу! Господи милосердный, за веру заступился и опять не в такту!» – проговорил в себе Ахилла и, выйдя из дома протопопа, пошел скорыми шагами к небольшому желтенькому домику, из открытых окон которого выглядывала целая куча белокуреньких детских головок.

Дьякон торопливо взошел на крылечко этого домика, потом с крыльца вступил в сени и, треснувшись о перекладину лбом, отворил дверь в низенькую залу.

По зале, заложив назад маленькие ручки, расхаживал сухой, миниатюрный Захария, в подряснике и с длинною серебряною цепочкой на запавшей груди.

Ахилла входил в дом к отцу Захарию совсем не с тою физиономией и не с тою поступью, как к отцу протопопу. Смущение, с которым дьякон вышел от Туберозова, по мере приближения его к дому отца Захарии исчезало и на самом пороге заменилось уже крайним благодушием. Дьякон от нетерпения еще у порога начинал:

– Ну, отец Захария! Ну… брат ты мой милесенький… Ну!..

– Что такое? – спросил с кроткою улыбкой отец Захария, – чего это ты, чего егозишься, чего? – и с этим словом, не дождавшись ответа, сухенький попик заходил снова.