Собор
Шрифт:
Теперь изумление испытал Огюст, и у него сразу даже не нашлось сил скрыть это.
— Долг уплачен, вы сказали?! — голос архитектора звенел и дрожал. — Кем, сударь?!
— Долг выплачен через третье лицо, господин Монферран. Я не имею понятия, кем именно. Доверенному, производившему оплату, мною выдан соответствующий документ, и ваш вексель он сжег при мне, сударь. Я полагал, что вы знаете…
— Нет, — совершенно смешавшись, испытывая одновременно смятение, неистовое облегчение и стыд, Огюст не мог солгать, — нет, я не знал этого… Что, черт возьми, это значит? Вы, сударь, знаете в лицо этого доверенного?
Ростовщик вздохнул:
— Увы. Мне знакомо пол-Петербурга. Этого человека я никогда не видел. Он явно лицо подставное, верьте моему опыту.
Два часа спустя, едва дождавшись прихода в Комитет Бетанкура, Монферран как буря ворвался в его кабинет.
— Послушайте, ваше превосходительство! — еще с порога закричал он, в волнении забывая обо всех приличиях. — Не кажется ли вам, что это слишком?! Если я имел счастье оказать вам услугу, это не означает, что вы получили право благодетельствовать мне без моего ведома и ставить меня в самое дурацкое положение!
Генерал едва не лишился дара речи от такой атаки, но потом опомнился и рявкнул, когда Огюст умолк:
— Вы что, сошли с ума?! О чем вы говорите?!!
— О том лишь, что я не говорил вам ни слова о моих денежных затруднениях и не просил вас, коли уж вы узнали о них, оплачивать мои долги!
Бетанкур, привставший было в своем кресле, тут же опять упал в него. Его лицо было маской изумления.
— Я?! — только и выговорил он. — Ваши долги?
— Не прикидывайтесь! — чуть ли не со слезами в голосе воскликнул Огюст. — Кроме вас никто не мог узнать о моем долге и тем более никто не мог его оплатить!
Генерал схватился за голову.
— Черт возьми, это уже слишком! — возопил он. — Вы что, хотите меня свести на тот свет, Огюст?! Или все-таки сами не в себе?!
Монферран в изнеможении прислонился к двери кабинета. У него тряслись руки.
— Так значит, — прошептал он, — это не вы?
— Не я, конечно, и глупо, что вы на меня подумали, сударь. А велик ли был долг?
— Больше половины моего годового дохода в настоящее время, — еле слышно ответил архитектор. — И мне бы ни за что не уплатить этого долга, ни за что… Но кто мог это сделать, а?
— Это вам виднее, — уже сердито отрезал генерал. — Припомните всех своих знакомых и подумайте. А может быть, — и тут он пристально и очень выразительно взглянул на молодого человека, — может быть, это услуга кого-либо не совсем знакомого?..
Вечером, когда Элиза спросила Огюста, чем закончилось свидание с Семипаловым, он мгновение раздумывал и ответил, отвернувшись:
— Ростовщик согласился дать отсрочку на год. За год у меня будут заказы, мне уже обещали. Во всяком случае, можно не продавать библиотеку.
— Слава богу! — с искренним облегчением воскликнула Элиза.
В последующие дни через своих знакомых Монферран попытался осторожно выяснить, не проявляло ли к нему интереса какое-либо высокопоставленное лицо. Разумеется, никто не сообщил ему ничего особенного, и он понял, что благоразумнее будет не разыскивать благодетеля: тот явно не хотел быть узнанным.
XV
В один из последних дней ноября, вернувшись домой раньше обычного, Огюст нашел поджидавшее его в кабинете письмо в небольшом желтоватом конверте, надписанном незнакомым ему почерком. Внутри конверта оказалась только одна короткая записка без подписи:
«Если господин придворный архитектор желает испытать острые ощущения, очень советую ему посетить на этих днях цирк «Шапито».
«Что это значит? — подумал Монферран, вертя в руках записку. — На что мне цирк?» И тут вдруг его кольнула неприятная догадка, еще неясная, но болезненная. Он посмотрел на часы. Они показывали без двадцати семь.
— Алеша! — крикнул Огюст в приоткрытую дверь кабинета.
Слуга немного замешкался на сей раз, и хозяин встретил его сердитым вопросом:
— Ты что, из Москвы сюда шел? Быстро подай мне одеться!
— Август Августович, да вы же одеты! — удивился Алексей.
— Штатское платье мне подай! Мне в мундире за день надоедает таскаться. Принеси и беги на улицу ловить мне карету.
На лице слуги вдруг появилось беспокойство, которое подтвердило догадку Огюста.
— Куда ж это вы собрались? — тихо спросил Алеша. — Скоро ведь Элиза Эмильевна вернуться должна.
— Нет, не скоро еще, — возразил архитектор. — Она раньше половины десятого не является от своей полковничьей жены, а я к этому времени тоже буду. Ну! Живо ступай и попробуй только не найти карету.
В цирке он оказался двадцать минут девятого. Представление давно уже началось, и ему пришлось долго проталкиваться к одной из передних лож, куда ему продали билет.
Он уже лет семь не бывал в цирке и вначале едва не оглох от окружившего его шума, ибо на арене в это время кривлялись два клоуна, и народ, теснившийся позади лож на деревянных скамейках, неистово хохотал, а кое-кто свистел и топал ногами.
Но вот клоуны исчезли, и на посыпанную белым песком арену вышел черный человечек во фраке с очень длинными фалдами и объявил во внезапно наставшей тишине:
— А теперь, милейшие дамы и господа, перед вами выступит звезда нашего цирка! королева всех наездниц! покорительница мужских сердец в прекрасном Париже, мадемуазель Маришаль!
Загремели барабаны, и под их грохот на белом пятне арены появилась белая лошадь с алым султаном на голове. Опять белая!. Огюсту показалось, что это та самая лошадь, на которой когда-то… когда же? Девять… нет, уже десять лет назад он увидел царицу амазонок Ипполиту в Олимпийском цирке Парижа.
И это опять была она, Ипполита, только уже не в наряде амазонки, а в расшитом бисером, черном, очень открытом корсаже, в золотистой пышной юбке, едва прикрывавшей колени, в золотых башмаках и с султаном страусовых перьев над головою. Султан был так велик, что скорее напоминал облако.