Собор
Шрифт:
— Егор, — прошептал он, — возьми у меня эту штуку, посвети…. Что-то рука устала.
Он отошел от двери еще дальше. Ему стало вдруг больно ступать. Боль возникла все в том же проклятом бедре, и от нее сразу заныли все кости. Захотелось сесть, но рядом ничего подходящего не было, да к тому же главный не желал показать своей слабости молодому скульптору.
— Пойдемте, Август Августович, — робко проговорил Егорушка. — Поздно ведь. Тут сыро, а вы в одном сюртуке.
— Да ведь теперь лето, кажется, — сердито пожал плечами Монферран. — Но ты прав, идем. У меня еще дома работы немало сегодня.
На площади они расстались. Егор снимал теперь комнату на Садовой и потому направился переулками к Сенной площади, Огюст свернул на Мойку. Он не удивился, увидав возле дверей своего дома Алексея. В последнее время тот нередко встречал его на улице, когда он возвращался домой особенно поздно.
— Караулишь? — спросил архитектор своего управляющего. — Я что, плохо выглядеть стал, что ты меня так бережешь?
— Нет, выглядите вы, Август Августович, как всегда, — вздохнул Алеша. — А вот я без вас стал скучать. Видно, старею…
— Не выдумывай! — Огюст махнул рукой. — Хозяйка легла?
— Это когда же она до вашего прихода ложилась? А вы с Егором уходили?
— С ним, — Монферран искоса глянул на управляющего. — Бедный малый сам не свой после отъезда твоей Елены.
Лицо Алексея омрачилось. Придерживая дверь хозяину, он даже отвернулся и опустил голову.
— Стыдно… Мне перед ним стыдно, Август Августович… Столько лет она его мучила… Извела прямо!
Огюст рассмеялся:
— Брось, Алеша! Егор — человек сильный, я это десять лет знаю. Я тут ему советовал за нею поехать, а он мне говорит: «Не брошу работу!» Вот! И знаешь, между нами, у меня чувство такое… А уж я кое-что в этом понимаю. Мне кажется, Елена за него и выйдет в конце-то концов. Помяни мои слова!
— Вашими бы устами! — проговорил Алексей Васильевич и повторил: — Вашими бы устами!
XI
Свое шестидесятипятилетие Монферран решил отметить без пышностей. Они с Элизой пригласили к себе только самых близких знакомых, собираясь попросту угостить их ужином, а после их ухода посидеть вдвоем за чаем и беседой, отдыхая ото всех дел и от всех без исключения людей.
С утра же Элиза уговаривала мужа подольше побыть дома, и он было сдался на ее уговоры, но отдыхать ему не дали: сразу после завтрака явился запросто, без предупреждения, Штакеншнейдер с целой пачкой своих рисунков и чертежей, умоляя их посмотреть и дать совет относительно некоторых вещей, в которых он сомневался. Часа два они возились с этими бумагами, и, только собираясь уходить, Андрей Иванович вдруг вспомнил, что у его учителя юбилей, покраснел, как свежее осеннее яблоко, и стал смущенно извиняться. Его пригласили придти вечером, введя тем в еще большее смущение, и торжественно проводили. После его ухода Огюст не имел времени отдыхать, он заторопился, полагая, что его уже ждут на строительстве.
Его и точно там ждали. Зайдя за ограду, он в первый момент растерялся и даже замедлил шаги: перед фасадом собора выстроилось не менее сотни рабочих, причем стояли они плотно, сомкнувшись несколькими рядами, и молча смотрели на архитектора, окутанные клубами пара, слетавшего с их губ. Впереди всех возвышалась осанистая фигура Максима Салина.
«Что-то случилось!» — вспыхнула в сознании главного архитектора испуганная мысль.
Он пошел быстрее и, не доходя шагов двадцати до толпы рабочих, крикнул, едва переводя дыхание:
— Что такое? Максим Тихонович, что здесь у вас происходит?
Салин выступил вперед и, улыбаясь во весь рот, ответил:
— Ничего, ваша милость, не произошло.
— Так что тогда значит это сборище? — в недоумении спросил Монферран. — Вы чего-то хотите от меня? Почему никто не работает?
— Извините уж, — почти обиженно проговорил Салин. — Праздник нынче, вот мы на полчасика работу и приостановили.
— Какой такой праздник? — поднял брови главный архитектор.
— День рождения ваш! Вот мы тут к вам с нашим уважением…
И мастер, сорвав шапку, отвесил низкий поясной поклон, который за ним дружно повторили все рабочие.
Огюст оторопел. Такого не бывало никогда. Никто из рабочих и мастеров не имел понятия о дне его рождения, он никогда им этого не сообщал. Кто же сказал им?
Взгляд главного архитектора опять пробежал по лицам рабочих. И вдруг щеки его порозовели, синие глаза вспыхнули теплым светом, и он тоже улыбнулся какой-то совсем необычной улыбкой, такой у него прежде не видели; она была ясной, доверчивой, почти беззащитной.
— Спасибо! — негромко произнес Огюст и добавил, глотнув воздуха: — Спасибо, дорогие вы мои!
Тогда из заднего ряда по рукам пролетел медный поднос, перешел в руки одного из мастеров, в котором Огюст узнал Егора Дёмина, и тот, низко склонившись, протянул его главному. На подносе стоял высокий граненый стакан, наполненный прозрачной, как слеза, жидкостью, и лежали два аппетитных соленых огурца на широком куске каравая.
— Вы с ума тут все посходили! — воскликнул, еще больше краснея, Монферран. — Да что ж это такое, а?!
— Не побрезгуйте, Август Августович! От чистого сердца! — сказал Егорка и еще ближе придвинул поднос.
Несколько мгновений главный смотрел на стакан, блистающий на подносе, как кристалл льда, потом махнул рукой:
— А! Где ваша… Э, нет… Где наша не пропадала!
Он взял стакан, поднес его к губам и решительно запрокинул голову, залпом проглотив водку.
— У-у-у-у-х! — взревели в восторге рабочие.
А откуда-то сзади молоденький позолотчик, месяц назад принятый на строительство, тоненько, очень слышно в наступившей на миг тишине пропищал:
— Да врете вы все, что он француз! Русский он!
Толпа разразилась хохотом. Монферран смеялся со всеми вместе, чувствуя, как жар разливается по его телу и приливает к щекам.
А в это время Максим Тихонович водрузил перед ним какой-то ящик и на него поставил картонную коробку:
— А это вот вам от меня ко дню рождения. Примите без обиды.
Огюст снял с коробки крышку. Под ней оказалась деревянная фигурка размером в полвершка. Он нагнулся, чтобы лучше ее разглядеть, и тут же, неистово расхохотавшись, едва не свалился с ног. На ящике стоял он сам, в любимой своей позе, чуть расставив ноги, наклонив на бок голову, отведя в сторону изящным и надменным жестом левую руку и опираясь ею на тонкую трость. Правая рука была приподнята, и на ладони, как на площадке, красовался крошечный собор, который он придирчиво рассматривал, немного скривив губы, нахмурив брови, сощурив глаза.