Собор
Шрифт:
— А теперь, милейшие дамы и господа, перед вами выступит звезда нашего цирка! королева всех наездниц! покорительница мужских сердец в прекрасном Париже, мадемуазель Маришаль!
Загремели барабаны, и под их грохот на белом пятне арены появилась белая лошадь с алым султаном на голове. Опять белая!. Огюсту показалось, что это та самая лошадь, на которой когда-то… когда же? Девять… нет, уже десять лет назад он увидел царицу амазонок Ипполиту в Олимпийском цирке Парижа.
И это опять была она, Ипполита, только уже не в наряде амазонки, а в расшитом бисером, черном, очень открытом корсаже, в золотистой пышной юбке, едва прикрывавшей колени, в золотых башмаках и с султаном страусовых перьев над головою. Султан был так велик, что скорее напоминал облако.
— Бра-а-во! — закричали со всех рядов. — Браво, Маришаль!
— Черт возьми, вот это ножки! — возопил какой-то петушиный тенорок прямо над головой Огюста.
Он резко обернулся, и сидевший позади него молоденький офицерик невольно съежился под его взглядом.
— Вы что на меня так смотрите? — почти робко спросил он.
— Ничего! — задыхаясь, ответил Монферран. — Не орите мне в ухо!
В это время наездница пустила лошадь вскачь и принялась вертеться и кувыркаться в седле с легкостью прежней восемнадцатилетней девочки. Цирк ревел от восторга. И Огюст вдруг подумал, что человек, написавший ему проклятую записку, очевидно, сейчас где-то здесь, в цирке, и любуется впечатлением, произведенным на него «мадемуазель Маришаль».
«Какой я идиот, что сегодня же сюда и приехал!» — подумал он и стал неотрывно смотреть на Элизу.
После того как она, подпрыгнув в седле, сделала сальто над крупом скачущей по кругу лошади и соскочила на арену за ее спиной, молодой петушок в задней ложе, не удержавшись, опять завопил: «Браво». Наездница обернулась и посмотрела в ту сторону, откуда долетел возглас. Взгляд ее встретился со взглядом Огюста. Она побледнела. Ее рука, уже снова поймавшая поводья, немного задрожала, и она не сразу сумела вскочить в седло.
А в это время человек во фраке оглушительно прокричал:
— Единственный в мире номер, и только в нашем цирке, дамы и господа! Прыжок через горящее кольцо! Внимание!
Опять зарычали барабаны. В ужасе Монферран вскочил на ноги, позабыв обо всем на свете. Этот прыжок! Тот, в котором она разбилась тогда… Разбилась потому, что он довел ее до отчаяния. Что подумала она сейчас, увидав его в ложе?!
А служитель в красном кафтане уже поджег над ареной огромное смоляное кольцо, от которого тотчас рванулись во все стороны рыжие космы огня. Запахло чадом.
Элиза развернула лошадь, пустила ее галопом и погнала по арене суживающимися кругами.
Огюсту хотелось крикнуть, позвать ее, но он не смог.
— Але! — звонко крикнула Элиза.
Лошадь прыгнула. В момент прыжка всадница отделилась от седла, первой влетела в пылающий круг, перевернулась в сальто в тот миг, когда конь ее пролетал через кольцо, и уже по ту его сторону легко упала в седло.
— Браво! Браво, мадемуазель! — загремел цирк.
Представление еще продолжалось, когда Огюст, пробившись вновь между рядами, вышел из цирка и пошел к сарайчикам, лепившимся позади здания.
— Куда вы? — попытался остановить его какой-то человек.
— Где уборная мадемуазель Маришаль? — спросил его Монферран.
— Вон там, — указал служитель. — Ох, только зря вы, сударь. Добро, если без синяков выйдете…
— Я ее муж, — спокойно сказал Огюст и распахнул дверь сарая.
Элиза сидела в своем цирковом костюме перед зеркалом и стирала со щек искусственный румянец. Вошедшего она увидела в зеркале и даже не вздрогнула.
— Кто тебе сказал? — спросила она.
— Я получил письмо, — ответил Огюст. — Кто-то позаботился.
Она усмехнулась, снимая с головы свой громадный плюмаж.
— Я думала, что это может произойти. Помоги мне расшнуроваться.
Он подошел к ней и с удивлением заметил, что его пальцы не задрожали, когда он взялся за шнурки ее корсажа.
— Сколько тебе заплатили за сезон? — спросил он.
— Две тысячи пятьсот, — гордо ответила Элиза. — Хозяин цирка знает меня, видел в Париже. И даже согласился выдать вперед, но, конечно, под расписку. Еще пятьсот рублей мне удалось выручить за всякие безделушки. Вот мы и рассчитались с Семипаловым… Я выступаю не хуже, чем десять лет назад?
Она встала и, придерживая сползающий корсаж, прошла за ширму. Над краем ширмы осталась видна только ее голова с растрепавшимися, подхваченными лентой волосами.
— Вы божественны, мадемуазель, — улыбнулся Огюст. — С таким талантом, право, лучше вам выступать в Париже, чем в Петербурге!
Она прикусила губу, ее черные глаза заблестели злостью.
— Хочешь, чтобы я уехала?
Огюст прислонился спиной к стене сарайчика и глухо сказал:
— Да, я говорю серьезно. Уезжай в Париж, Лиз, брось меня ко всем чертям! Я обманул тебя!
— Обманул?
— Когда я тебя увез, я тебе наобещал золотые горы… И вот чем все это кончилось! Я же неудачник! Ну кто любит неудачников, а?
— Как тебе не стыдно? — тихо произнесла Элиза.
Она выступила из-за ширмы в рубашке и нижней юбке, в расшнурованном, упавшем на бедра корсете, без которого ее тонкая талия была только еще тоньше. На ее щеках все гуще проступал румянец.
— Ты струсил, Анри, да? Струсил? Ты говоришь, что все кончилось, когда тебе только тридцать шесть лет?!
— Я не построю моего собора, а без него мне все равно! — крикнул он. — Брошу эту проклятую архитектуру и пойду в самом деле на фарфоровый завод вазы расписывать! Пойти, а? А ты беги от меня! Я тебе не нужен!
Он сказал бы еще что-то злое и страшное, но его прервала резкая оглушительная пощечина. Вскрикнув, он отшатнулся. Потом хрипло спросил:
— За что ты меня ударила?
— Чтобы ты замолчал! — Элиза швырнула на пол свое пальто и, разрыдавшись наконец, упала на стул. — Ты говоришь «беги»… Просто сам боишься меня прогнать… Тебе стыдно иметь любовницу-циркачку! Академиков стесняешься?