Собор
Шрифт:
Он опять прошелся по кабинету и остановился. Его лицо снова было совершенно непроницаемо.
— Ну вот, мсье, а теперь ступайте.
Кланяясь, Огюст заметил, что головокружение его прошло, но в ногах и во всем теле появилась вдруг немыслимая слабость.
Он вышел из кабинета. В приемной, благо там не было даже дежурного офицера, достал платок и поспешно вытер лицо и шею, тщательно поправил шелковый шарф, выпрямил воротник мундира, спрятал платок и почти бегом выскочил в коридор. Как он прошел его, как спускался по лестнице, как и у кого взял свою шубу, он уже не мог потом вспомнить. Его начало трясти, будто в лихорадке, перед глазами прыгали какие-то красно-лиловые чертики.
«Играл со мной, будто кошка с мышью, водил на привязи, пугал, а сам-то знал, что я ни при чем! — в ярости думал архитектор, выскакивая опрометью из дворца и тотчас оступаясь на гладком утоптанном снегу. — Так унизить! Господи, что за мерзость… «Вздернуть мало!» Вздерни, изволь!»
— Август Августович, куда вы? Что случилось? — рядом с собою он услышал тревожный возглас Алексея и остановился, только тут сообразив, что проскочил мимо своей кареты.
— Что с вами? — испуганно заглядывая ему в лицо, спрашивал Алеша.
— Ничего, — Огюст, обернувшись, постарался улыбнуться управляющему, — решительно ничего. Все обошлось, слава богу.
Алексей перекрестился. Лицо его тоже было в поту, губы подрагивали, и Огюст понял, что, ожидая его, верный слуга переживал настоящие муки ада. Это сочувствие к нему, этот страх за него, эта любовь успокоили архитектора. Он подумал об Элизе, которая там, дома, еще не знает, чем все кончилось; вспомнил, как, уходя, малодушно показал ей свой страх. Ему стало неловко и досадно, и он с поспешностью вскочил в карету:
— Домой, домой, быстрее домой!
О его разговоре с императором никто и нигде не узнал. Никаких сплетен по этому поводу не последовало, и вскоре в Петербурге заговорили о том, что, как всегда, Монферран вышел сухим из воды и любовь его величества в который уже раз помогла ему.
Восстановлением дворца занялись Стасов и молодой, но уже очень известный архитектор Александр Брюллов. Монферран знал этого архитектора: в юные годы тот несколько месяцев проработал у него в Комиссии построения и успел за это время с ним перессориться. Но, несмотря на это, Огюст успел заметить его незаурядный, блистательный талант.
Что касается Василия Петровича Стасова, то он в первые же дни работ в Зимнем дворце пришел к Монферрану консультироваться: ему было приказано вернуть многим интерьерам их прежний вид.
Огюст расценил вначале приход старого зодчего как простую любезность, дань уважения и хотел было отмахнуться, отговориться занятостью, но Стасов, с присущими ему резкостью и упрямством, сразу разъяснил, что к чему.
— Вы меня не гоняйте, сударь. Я к вам пришел не попрошайничать, а помощь вашу получить, и отказывать с вашей стороны — свинство! Вам что, секретов своих жаль, или стесняетесь старика поучить? А вы не стесняйтесь, голубчик! Достаньте-ка ваши чертежи и рисунки и посидим с ними вечерок-другой, а потом восьмой-десятый.
— Да что вы, Василий Петрович, сами в них не разбираетесь? — с досадой спросил Монферран, которому после всех пережитых потрясений захотелось покапризничать. — Право, видеть я не хочу больше этого дворца!
Стасов так и подскочил:
— Очумели, милостивый государь?! Что за слова? Хотите или нет, а восстановить его — долг и мой, и ваш. Вы же столько сил на него положили! А самому мне разбираться долго — времени-то в обрез, государь опять торопит. Или хотите, чтобы я тоже нагородил деревяшек?
— Нет, нет! — в испуге закричал Огюст. — Не надо дерева, ради бога! А не то он снова загорится…
Василий Петрович рассмеялся, грозя архитектору пальцем:
— А, то-то же! А то «видеть не хочу»… Я и еще буду просить у вас помощи. И вот в чем… Раз уж думать о пожарной безопасности, то мне бы хотелось теперь сделать во дворце ваши с господином Росси любимые металлические перекрытия. Спорил я с вами, а теперь вот убедился, что вы правы. Говорил с Брюлловым, он согласился со мной. Кстати, он тоже хочет к вам за советом пожаловать, да боится, что вы в обиде на него после какой-то там давней вашей ссоры.
— Что вы! — рассмеялся Монферран. — Я о ней давно забыл и думать! Пусть приходит. А идея ваша с перекрытиями великолепна. Что от меня зависит, я готов сделать. И спасибо, что пришли…
— Теперь «спасибо», а то чуть не выгнали! — сердитое лицо Стасова вдруг смягчилось. — Ну, а впрочем, я вас куда как понимаю. У меня бы такая работа погорела — я бы просто головой об стену колотился. Да еще из-за ротозея-неуча какого-то… Ну так что, будем работать?
К великому потрясению всей Европы Зимний дворец был возрожден менее чем за полтора года.
XIII
Алексей Васильевич на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, прошел по коридору, погасил свечи в двух золоченых бра возле двери гостиной и, заметив, что оттуда сочится свет, приоткрыл дверь.
Элиза сидела в кресле подле слабо тлеющего камина и при свете одной-единственной свечи читала небольшую книжку в светлом переплете. Заметив Алексея, вернее, угадав его присутствие, она подняла голову:
— Ты что, Алеша?
— Ничего. Свечи тушил. Горничная опять позабыла. Отчего не ложитесь, Элиза Эмильевна? Давно за полночь.
Элиза слегка улыбнулась, поправляя на плече шерстяную шаль, откладывая книжку на столик и переводя рассеянный взгляд на каминные часы.
— Да, верно… Но мне спать не хочется. А что мсье, лег ли?
Алексей сердито махнул рукой:
— Ляжет, пожалуй! Как доктор ушел, он с постели долой и шасть к себе в библиотеку. Я его там отыскал, говорю: «У вас, сударь, жар, и вам лежать велено». Рассердился, но в спальню пошел. Да только прихватил с собой толстенную книгу латинскую. Вот с ней сейчас и сидит. Говорит: «Не могу лежать, только хуже делается!» Ну что мне остается? Сами попробуйте его уговорить.