Чтение онлайн

Мало того, чтобы его наказать, надо, чтобы самогонщик был предпринимателем. А физическое лицо наказать нельзя! Умные люди, кто даже и по дурости свидетельства получили, как только разобрались, что к чему, тут же стройными колоннами отправились сдавать презренные бумажки обратно в администрацию. И вышли из под хилых щупалец закона.

Мало того, при оформлении протокола нужны свидетели и понятые. Понятых найти невозможно. Кто пойдет в открытую против соседа? В лучшем случае он потом самогона не даст; в худшем — оскорбленные постоянные клиенты подлого этого понятого сожгут; а от государства помощи — хрен! Так что с понятыми глухо.

Пробовали хануриков из КПЗ в обмен на освобождение подсылать, чтоб они потом свидетельствовали. Несколько раз получилось; однако потом, как в сказке, всех подставных почему-то все узнавали в лицо. Так что однажды один из «свидетелей» пришел к райотделу и сцену устроил, что ему жизнь сломали: никто самогон не продает ни в какую! Угрожал сделать себе харакири. Доорался до того, что дежурный в ярости сломал ему челюсть. Был скандал с местной прокуратурой. Дежурного еле отстояли. После чего он сказал: «Будут райотдел жечь, взрывать, громить — пальцем не пошевелю, вдруг права человека нарушу?».

Немного проще было с левой водкой в бутылках. Как правило, она попадалась без маркировки. В девственно чистое для любой глупости время начала реформ недальновидные предприниматели торговали суррогатом прямо в магазинах, днем. Тогда ловить их было легко и приятно. Изымали все на ответственное хранение до выяснения, отправляли один экземпляр в город на экспертизу; экспертиза шла долго, по шесть месяцев. К этому времени составляли акт об уничтожении спиртосодержащей жидкости путем выливания в канализацию, райотдел гудел, а потом получали бумажку из экспертизы, что жидкость водкой не является. И все было хорошо.

Один раз прокололись: жидкость оказалась водкой, настоящей. Хозяин пришел за ней. Был скандал. Дикий. Оперативника, который отвечал за борьбу с алкоголем, уволили. И свалили эту гадость на Валентина Плотника и Сергея Ерохина. К этому времени в магазинах все поумнели: левая водка из них исчезла. Все проверки — хоть плановые, хоть внезапные — приводили к одному: к нулю. Остались одни самогонщики, которые тихо сидели на камне у порога своего дома, и дождались, что трупы их конкурентов пронесли мимо них. Левой водкой торговали только на придорожных рынках: проезжие самогон не брали — почему-то брезговали.

В результате отчетность по борьбе с незаконным оборотом оставалась нулевой. Область недоумевала; область требовала. Плотник зарылся в нормативные документы, пробовал разные схемы. Но независимые юристы, как бы даже с садистским удовольствием разбивали его схемы в пух и прах. Валентин впадал в отчаяние, начальство грозило лишением премии. Без премии его убогая зарплата стремилась к бесконечно малой точке.

В пришедшей из области депеше, помимо требований объяснений по поводу безрезультатной работы был и пункт второй, крайне неприятный. Областное руководство предлагало отчитаться о движении изъятой и конфискованной алкогольной продукции, находившейся в незаконном обороте, со дня начала этой безвыигрышной компании.

Валентин запросил данные для сверки с районной налоговой; они тоже подавали такой отчет, и наверху данные сопоставляли. Разница в оценках достигла трех ящиков водки. Договориться с налоговой не удавалось: там водкой занималась женщина, помешанная на законности и точности; как будто бы это кому-то требовалось? За такой разрыв, как чувствовал Плотник, ему запросто могли указать на дверь. А еще маленький ребенок, а еще теща, а еще жена не работает. Валентин даже не мог напиться — не на что было. Смешно до слез — но факт!

Валентин поднял голову на Сергея:

— Что за женщину взяли на Авторынке?

— Обыкновенная женщина. Два ящика самопала.

— Надо завести уголовное дело.

— А как? Ни понятых, ни свидетелей! Полицейский и из налоговой не могут быть свидетелями — было же разъяснение прокуратуры!

— Если очень хочется, то можно. Заводи дело, мне в отчет нужно. Хоть что-нибудь!! Понимаешь!!!

— Да ладно, Валя, заведу, конечно.

— Заводи и вызывай на допрос. Начинай прямо сейчас.

Из Дневника Саши Куценко.

"22 сентября. Пришли деньги из части! Большая сумма. Я был счастлив. Теперь мне хватит на оплату обучения в институте. Ездил в свой родной сельскохозяйственный, ходил к декану. Отнеслись ко мне с уважением, все-таки как ореол, надо мной висит: «В Чечне воевал!». Если бы ко мне раньше так относились бы, я и в армию не попал бы. Короче, приняли хорошо, но все равно получился в итоге облом. Оказывается, на очное обучение я опоздал. Сроки истекли. Декан предложил два варианта: дожидаться следующего года, или перейти на заочный. Она смеялась, и говорила: «Тебе теперь заочное обучение в самый раз подходит — армия уже не страшна, бояться нечего. А заочно учиться Вам будет легче; и подрабатывать можно, и, честно говоря, с заочников спрос не такой. Переходите на заочный! Советую». В общем, я прикинул, и она меня убедила.

Посмотрели мои данные, оказалось, что только философия у меня одна и не сдана. Так что первая заочная сессия меня практически и не касается. А философию я сдам.

Эта грязная свинья, Элла Эмильевна, давно не работает — уехала за границу, говорят. Вообще, философы в институте все новые, меня не знают. Так что, думаю, та старая история мне никак не повредит.

Внес первый взнос за учебу. Теперь дело пойдет. По дороге домой думал, где же мне устроиться на работу в Новопетровске? Ничего не придумал. Профессии-то у меня нет!

Но вернулся домой все равно довольный.

Вечером встречался с Оксанкой. Она снова плачет: мать вызывают на допрос к следователю. Это уже пахнет керосином. И деньги дома кончаются. Отец у них носился по Новопетровску как угорелый, искал работу. Кто-то взял грузить арбузы в фуры. Деньги небольшие, но он и этому рад.

Жалко мне Оксанку, и родителей ее жалко, но не знаю чем им помочь…

23 сентября. Знаю!

28 сентября. Устроился охранником на нашу птицефабрику. Отец сходил в отдел кадров, он кадровика знает еще по партии много лет. Поговорил. Тот дядька неплохой, сказал отцу, чтобы я подошел на днях лично к нему, побеседовал. Вот я и поехал.