Шрифт:
Игорь Христофоров
Смертельное шоу
Часть первая
Шоубой
Глава первая
ЗА ПОЛГОДА ДО НАЧАЛА ШОУ
Кравцову хотелось застрелиться. Он сидел в холодных "жигулях", слушал противный гул прогреваемого двигателя и со злым наслаждением представлял себе одно и то же: ледяной металл ствола у виска, скользкий палец на спусковом крючке, грохот, крики, безумное лицо жены, ее истеричные вопли с мольбами простить. И в каждом таком представлении картина дополнялась то синими фигурами милиционеров, заглядывающих в салон с чисто профессиональной скукой на продубленных лицах, то воем "скорой помощи", то визгом дворничихи, которая сейчас вон там, метрах в сорока от машины, долбит ржавым ломом лед.
Все получалось очень эффектно. Даже излишне театрально. Но у Кравцова не было пистолета, а наверху, в их квартире на десятом этаже, праздновала очередную победу жена. В скандалах она всегда одерживала победы. Если бы в день свадьбы Кравцов узнал, что в той миленькой свеженькой девочке, которая стояла рядом с ним под паутиной фаты, живет злая отвратительная баба, он бы убежал из ЗАГСа. А сейчас уже нужно было бежать не только от нее, а и от двух детей.
Движок гудел, перекрывая музыку, и Кравцов резко бросил пальцы к приемнику, повернул ручку громкости до отказа. Компьютерный хард-кор, дикая смесь "металла" и техно, из радио сразу кувалдой замолотило по голове, что-то новое впрыснуло в кровь. Кравцов еще раз представил ствол у виска, и ощущение собственной смерти оказалось уже не столь горьким. Музыка вплела в его чувства что-то пьянящее, легкое. Он будто бы глотнул стакан водки. А может, и вправду музыку можно считать алкоголем? Или наркотиком?
Хотел, очень хотел Кравцов застрелиться, а теперь вроде и не хочет. Горько, очень горько было в душе от скандала, а теперь уже вроде как и сладкого плеснули в эту горечь.
Удар по машине он ощутил лишь телом. Уши оглохли от музыки, и только тело уловило толчок. "Жигули" вроде бы подпрыгнули на колдобине. Хотя как они могли подпрыгнуть, если он стоял на месте?
"Классная музычка!" -- присвоил Кравцов новое ощущение грохочущему хард-кору и приготовился ждать следующего толчка, но именно в эту секунду краем глаза уловил вскинувшиеся руки дворничихи. Он повернул в ее сторону голову, ставшую какой-то пустой, невесомой, и холодно, безо всякой мысли, удивился, почему в руках дворничихи нет лома и почему таким округлым и большим стал ее рот.
"Поет, что ли?" -- подумал он о том, что связывало этот
распахнутый рот с заполнившей салон "жигулей" музыкой, но дворничиха была слишком хмурой теткой, чтобы начать петь на улице. Любопытство толкнуло руку Кравцова к дверце. Он открыл ее, ожег лицо воздухом улицы и только теперь уловил среди морозных звуков крик. Дворничиха бежала к нему с упрямо распахнутым ртом, будто именно до него, Кравцова, хотела докричаться.
– - Ты чего?!
– - тоже крикнул он, но себя не услышал.
Музыка не пускала его голос в звуки двора. Музыка одна хотела властвовать в мире.
А дворничиха с резвостью девочки пробежала по льду метров двадцать, и теперь уже эта резвость была загадочнее распахнутого рта. Кравцов провернул ручку громкости влево, до нуля, и поневоле вздрогнул одними плечами от обрывка долетевшей фразы:
– - ...ека у-убили!
– - Чего?!
– - спросил он, тяжело выбираясь из машины.
– - Челове-ека у-убили!
– - Где?
Кравцов уже стоял рядом с "жигулями" и не мог понять, почему дворничиха бежит именно на него. Себя он убивал мысленно, понарошку, и оттого, что его желание совпало с тем, что увидела дворничиха, Кравцову стало не по себе. Сцена, которую он не меньше тысячи раз прокрутил в голове, начинала овеществляться. Не хватало только милиционеров с безразличными лицами и истеричного воя жены.
Кравцов обернулся к подъезду, из которого должна была выбежать в расхристанном халатике его супруга, и вдруг ощутил, что не может проглотить слюну. Горло окаменело, словно оно состояло из одной лишь слюны, и именно эту слюну сковало в лед морозом.
– - У-убили!
– - заорала над ухом дворничиха, и Кравцов отшатнулся
от своей машины, спиной уткнулся во что-то мягкое и пахнущее женским потом.
На крыше "жигулей" ничком лежал парень. Буро-красные плавки были его единственной одеждой, но и они выглядели скорее не одеждой, а большим пятном крови. Таким же, какое лежало у его головы. Худые костистые руки парня пытались обхватить крышу "жигулей", будто именно в этой крыше было его спасение, и Кравцов с удивлением посмотрел на пальцы погибшего, свисающие на лобовое стекло. Он до сих пор не мог понять, почему их не заметил. Может, опьянение от музыки не дало ему заметить?
– - На... надо милицию вызвать, -- наконец-то помягчело горло, разрешило Кравцову хоть что-то сказать.
– - Это ж Вова с че... четырднадцатого, -- вставила свое привычное "д" тетка-дворничиха.
– - А не с тринадцатого?
– - вырос сбоку мужичок в мягкой шапчонке
из кролика.
– - Не-е, с четырднадцатого! Надо его накрыть. Заме-е-ерзнет, -жалостливо пропела дворничиха.
– - Трупы не мерзнут, -- пояснил мужичок.
Глаза Кравцова отыскали окна певца. Одно из них -- то, что принадлежало кухне, было распахнуто настежь и очень напоминало разорванный в крике рот человека. Примерно такой, с каким бежала к нему дворничиха. Из окна-рта посиневшим языком свисала штора и почему-то совсем не раскачивалась, хотя здесь, внизу, кожей лица ощущался небольшой ветерок.
В окне что-то мелькнуло. Черное, все в волосищах, как дикарь. Или горилла. И тут же исчезло. Сразу возникло ощущение, что никого Кравцов там и не увидел. "Образина. Холодно. Труп", -- бессвязно подумал Кравцов и снова посмотрел на штору, свисавшую по кафельным плиткам стены. Она упрямо не двигалась, будто и впрямь ей понравилась похожесть на язык убитого человека.
– - Кравцов, что случилось?!
– - завизжал сверху знакомый голос.
Очень не хотелось поворачивать голову влево, словно поворот походил на признание слабости, на признание проигрыша в споре, но Кравцов все-таки поднял глаза к балкону своего этажа.
– - Что случилось?!
– - повторно прокричала жена.
– - Вову-певца убили!
– - ответила за него дворничиха, и Кравцов ощутил облегчение.
Он все-таки не проиграл. Теперь уже можно было не отвечать, а даже командовать.
– - Вызови милицию! И "скорую"!
– - властно прокричал он.
– Володька-певец разбился насмерть!
– - Ух ты!
– - восхитился мужичок.
– - Это ж я его вчерась по ящику видел. У клипе группы... как ее?.. Группы "Мышьяк"! Точно?
– - Точно, -- с неиспаряющейся властностью за всех, кто уже
сбежался к машине, ответил Кравцов и вдруг заметил что-то странное на левой руке парня.
Он обошел, расталкивая зевак, капот, нагнулся к лобовому стеклу и
теперь уже точно увидел на сгибе локтя красно-синие точки. Их было
так много, что, кажется, еще штук пять--семь, и они сольются в одно
буро-синее пятно.
Глава вторая
ЗА ТРИ МЕСЯЦА ДО НАЧАЛА ШОУ
Только душевная боль бывает сильнее зубной. Но Павлу Седых недавно исполнилось двадцать пять, он еще никого никогда не хоронил, ничего и никого не терял и вообще даже не замечал есть ли у него душа. А зубы имелись. Двадцать девять штук -- почти полный комплект. Левый нижний шестой вполне мог их количество уменьшить.