Шрифт:
Лев Кожевников
Смерть прокурора
* ЧАСТЬ 1 *
1
По пути на разъезд Андрей Ходырев завернул к старику Устинову под окна. Крепко ударил в облупленный ставень.
– - Дед? Эй! Не помер еше?
В окно высунулась широченная, сивая борода,-- будто кто подал из избы добрый навильник с сеном.
– - А-а... Андрюха,-- Устинов широко зевнул, перекрестил рот.
– - Ходи в избу, что ли?
– - Некогда, дед. В другой раз.
Ходырев перевесил с занемевшего плеча рюкзак, Звякнуло железо.
– - Чего нагрузил в мешок-то?
– - Замки, пять штук,-- соврал Андрей, хотя старику Устинову можно было не врать.
Дед помолчал, обдумывая, и не согласился.
– - Кабы хужей не было. Озлишь поганцев замками, они тебя вовсе спалят.
– - Давно не был в волковке?
– - Ходырев посмотрел на часы, не опоздать бы. Но дед жеста не заметил.
– - Ваньку кривого знал ли? Последний двор по нагорной, пчеловод тоже.
– - Кузнецов?
– - Помер он, две недели как... Я у евонной старухи будку на тракторных санях купил, насыпуха. Распродает вдова все Ванькино хозяйство задарма, считай, ну, взял. На хорошавинской дороге пасека. Там стоит.
– - Та-ак! с тобой ясно, дед. Наложил в мотню,-- Андрей Ходырев со злостью кинул кепку на глаза.
– - Э, пустое мелешь, погоди-ка...
Устинов исчез в глубине и через минуту появился назад с плоской, жестяной банкой из-под карамели.
– - В бога веришь? Аль нет?
– - Задал он неожиданный вопрос, пытаясь подковырнуть крышку толстым корявым ногтем. Наконец это ему удалось.-- Так веришь? Или как?
"Старообрядец хренов,-- ругнулся про себя Ходырев.-- Без бога и на горшок не сядет, чтобы задницу не перекрестить". Однако вслух сказал:
– - Так себе. От случая к случаю.
– - И то дело.
Устинов добыл из коробки оловянный нательный крест на засаленном гайтане и поманил Андрея под окно.
– - На-ко. Повесь на шею.
Ходырев знал, что старик с Богом шуток не терпит. Замялся:
– - Зачем это?
– - Бери. Бери. Завтра спасибо скажешь.
Андрей хмыкнул и повесил крест на шею, лишь бы отвязаться. Снова задал вопрос, ради которого завернул к старику:
– - Давно там не был?
– - Ден десять как...
– - Ну?
– - Дак я о чем толкую тебе битый час? Как оттудова приехал, сразу к ванькиной вдовице побег. Будку взял у ней.
– - Ну, дед! Ты темнила... еще тот.-- Андрей рубанул ладонью воздух и повернул прочь, жалея о потерянном напрасно времени.
– - Во-во. побегай, послушай, как петухи по ночам орут. А посля приходи, поговорим!
– - С кем это ты, Афанасей?
– - услышал дед за спиной женин голос.
– - Андрюха прибегал, Ходыренок. На Волковку снарядился.
Старуха сзади заохала.
– - Ты сказал ему, нет? Афанасей? Про Волковку-то?
– - Дураку скажешь,-- хмыкнул Устинов.-- Зубы-то скалить с такими же. Пусть сам понюхат вначале.
Он грузно опустился на лавку.
– - Ну. чего вытаращилась? Ставь самовар, така-сяка...
@BLL=
Андрей Ходырев, сухой, жесткий мужик лет тридцати пяти с глубоко запавшими глазами и постоянной щетиной на лице, которая вылезала сразу же после бритвы, сидел на скамье подле железнодорожной избушки с путевой связью. Ждал пассажирский. В самой избушке с закопченными стеклами сердитая баба неопределенного возраста в сером ватнике, в сером, грязном платке, время от времени что-то хрипло выкрикивала в телефонную трубку, эта сердитая баба сидела тут всегда, сколько Андрей себя помнил.
Со стороны города показался пассажирский -- два зеленых, обшарпанных вагончика с побитыми стеклами и дверями. В кабине дизеля Ходырев издалека разглядел знакомого машиниста и на ходу забросил в кабину рюкзак, вскочил на подножку. На разъезд медленно втягивался встречный состав с лесом.
– - Далеко рубят?
– - На тридцать третьем. Недорубы подбирают.
– - Остатки?
– - Ну.
Лес шел плохонький, тонкомер, большей частью осина и березняк. Из-за многократного переруба лесоучастки, разбросанные вдоль узкоколейки, некогда многолюдные, начали хиреть, а некоторые были давно брошены и зарастали бурьяном. Печать запустения коснулась железной дороги тоже -- плясали костыли в подгнивающих шпалах, шпалы меняли редко, наспех и без всякой пропитки. Давно заросли кустами противопожарные просеки, а на полосе отчуждения поднялся лиственный подрост, и зеленые ветви то и дело хлестали по кабине бегущего локомотивчика, скребли по вагонным стеклам.
В Волковке, кроме Ходырева, никто не сошел, поселок был мертв. Затих вдали перестук колес, и Андрей остался на шпалах в одиночестве.
Майская яркая зелень еще резче подчеркивала провалившиеся, черные крыши бараков, оседающих в землю. В оконных глазницах кое-где сохранились стекла, и вечернее, низкое солнце плавилось в них отраженным заревом. Кладбищенская, гнетущая тишина вокруг обессмысливала любое созидательное усилие и самое жизнь со всеми ее тщетами.
В окружающем пейзаже явно чего-то недоставало. Андрей пригляделся -- еловый синий массивчик на горизонте за зиму бесследно исчез, и в привычной глазу картине появилась еще одна зияющая пустота.
Андрей закинул рюкзак на плечо и медленно двинулся в гору по обдерневшей дороге, на душе было скверно. Решив сократить путь, он свернул с дороги и пошел напрямую по кустам и бурьянам, бывшим когда-то огородами.
Его изба, купленная в прошлом году за три сотни, стояла на отшибе возле леса. Вернее, это была даже не изба, а целое крестьянское подворье, рубленное встарь из красного леса с большим толком. Леспромхозовские бараки, поставленные сразу после войны для спецпоселенцев, быстро пришли в негодность и теперь догнивали, по словам старика Устинова, чье подворье стояло на другом конце поселка, здесь был раньше крестьянский починок на две семьи с небольшими пахотными клиньями.
Не доходя до избы шагов за полсотни, Андрей Ходырев увидел, что замок на воротах сбит и висит на скобе. В проворе зияла щель.
Он сбросил рюкзак на землю и направился в обход. Дверь со стороны хозяйственных пристроек была нетронута. На сеновал по широкому бревенчатому въезду -- тоже. Третья дверь, в ограду с задворок, оставалась на запоре. Андрей подобрал палку и вернулся к воротам, встав за столбом сбоку, он уперся концом палки в щеколду и толкнул дверь от себя. Дверь на смазанных солидолом петлях подалась легко, без скрипа. Он помедлил несколько и ступил во двор. Встал, давая глазам привыкнуть к полумраку. Затем по-прежнему с опаской поднялся по высокой лестнице в сени. Стоя на пороге, помахал палкой перед собой, поводил по темным углам.