Смерть и дева
Шрифт:
– Нет, нет, тебе не обмануть меня! – взмолилась она так глухо, будто ее уже накрыло лениво накатившейся волной, но она и глубоко под водой барахтается, не желает с жизнью расставаться. – Ты возвращаешься в новом обличье! Ты надеваешь маску, а какую, я не могу понять! Говоришь голосом, который я помню с давних пор. Чей это голос? А, все равно! Да и карты, что я разложила на коленях, говорят мне, кто ты есть на самом деле и что хочешь мне всучить!
– Всего-навсего двадцать четыре часа из вашей юности.
– Ты мне всучишь совсем другое!
– Не себя же.
– Если я выйду, ты схватишь меня и упрячешь в холодок, в темный уголок, под дерновое одеяльце. Я дурачила тебя, откладывала на годы и годы. А теперь ты хнычешь у меня за дверью и затеваешь новые козни. Да только понапрасну стараешься!
– Если вы выйдете, я всего лишь поцелую вам руку, юная леди.
– Не называй меня так! Что было, то сплыло!
– Захотите – часу не пройдет, и ваша юность тут как тут.
– Часу не пройдет… – прошептала она.
– Давно ли вы гуляли по лесу?
– Что прошло – поминать на что? Да и мне, старухе, не в память.
– Юная леди, – сказал юноша, – на дворе прекрасный летний день. Здесь и меж деревьев – что в храме зеленом; золотистые пчелы ковер ткут – куда ни глянешь, все узоры новые. Из дупла старого дуба мед течет речкой пламенной. Сбросьте башмачки и ступите по колено в дикую мяту. А в той ложбинке полевые цветы… будто туча желтых бабочек опустилась на траву. Воздух под деревьями прохладный и чистый, как в глубоком колодце, хоть бери его да пей. Летний день, вечно юный летний день.
– Но я как была старой, так старой и останусь!
– Не останетесь, если послушаетесь меня. Предлагаю справедливый уговор, дело верное… мы отлично поладим: вы, я и августовский день.
– Что это за уговор и что мне выпадет на долю?
– Двадцать четыре долгих счастливых летних часа, начиная с этой самой минуты. Мы побежим в лес, будем рвать ягоды и есть мед, мы пойдем в городок и купим вам тонкое, как паутинка, белое летнее платье, а потом сядем в поезд.
– В поезд!
– И помчимся в поезде к большому городу… тут рукой подать – час езды, там мы пообедаем и будем танцевать всю ночь напролет. Я куплю вам две пары туфелек, одну вы вмиг стопчете.
– Ох, мои старые кости… да я и с места не сойду.
– Вам придется больше бегать, чем ходить, больше танцевать, чем бегать. Мы будем смотреть как звезды по небу колесом катятся, как заря занимается. На рассвете побродим по берегу озера. Мы съедим такой вкусный завтрак, какого еще никто не едал, и проваляемся на песке до самого полудня. А к вечеру возьмем во-от такую коробку конфет, сядем в поезд и будем хохотать всю дорогу, обсыпанные конфетти из кондукторского компостера – синими, зелеными, оранжевыми, будто мы только поженились, и пройдем через городок, не взглянув ни на кого, ни на единого человека, и побредем через сумеречный, благостным духом напоенный лес к вашему дому…
Молчание.
– Вот и все, – пробормотала она. – А еще ничего не начиналось.
И потом спросила:
– А тебе-то зачем это? Что тебе за корысть?
Улыбнулся ласково молодой человек.
– Милая девушка, я хочу спать с тобой.
У нее перехватило дыхание.
– Я ни с кем не спала ни разу в жизни!
– Так вы… старая дева?
– И горжусь этим!
Юноша со вздохом покачал головой.
– Значит, это правда… вы и в самом деле старая дева.
Прислушался он, а в доме ни звука.
Совсем тихо, словно кто-то где-то с трудом повернул потайной кран и мало-помалу, по капельке, заработал заброшенный на полвека водопровод, Старушка начала плакать.
– Почему вы плачете?
– Не знаю, – всхлипнув, ответила она.
Наконец она перестала плакать, и юноша услышал, как она покачивается в кресле, чтобы успокоиться.
– Бедная старушка, – прошептал он.
– Не зови меня старушкой!
– Хорошо, – сказал он. – Кларинда.
– Откуда ты узнал мое имя? Никто не знает его!
– Кларинда, почему ты спряталась в этом доме? Еще тогда, давным-давно.
– Не помню. Хотя да… Я боялась.
– Боялась?
– Чудно. Поначалу жизни боялась, потом – смерти. Всегда чего-то боялась. Но ты скажи мне! Всю правду скажи! А как мои двадцать четыре часа выйдут… ну, после прогулки у озера, после того, как вернемся на поезде и пройдем через лес к моему дому, ты захочешь…
Не торопил он ее, своей речью не перебивал.
– …спать со мной? – прошептала она.
– Да, десять тысяч миллионов лет, – сказал он.
– О, – чуть слышно сказала она. – Так долго.
Он кивнул.
– Долго, – повторила она. – Что это за уговор, молодой человек? Ты даешь мне двадцать четыре часа юности, а я даю тебе десять тысяч миллионов лет времечка моего драгоценного.
– Не забывай и о моем времени, – сказал он. – Я не покину тебя никогда.
– Ты будешь лежать со мной?
– А как же!
– Эх, юноша, юноша. Что-то мне голос твой больно знаком.
– Погляди на меня.
И увидел юноша, как из замочной скважины выдернули затычку и на него уставился глаз. И улыбнулся юноша подсолнухам в поле и их господину в небе.
– Я слепая, я почти ничего не вижу, – заплакала Старушка. – Но неужели там стоит Уилли Уинчестер?
Он ничего не сказал.
– Но, Уилли, тебе с виду двадцать один год всего, прошло семьдесят лет, а ты совсем не изменился!
Поставил он пузырек перед дверью, а сам стал поодаль в бурьяне.
– Можешь… – Она запнулась. – Можешь ли ты сделать и меня с виду такой молодой?
Он кивнул.
– О, Уилли, Уилли, неужели это и в самом деле ты?
Она ждала, глядя, как он стоит, беспечный, счастливый, молодой, и солнце блестит на его волосах и щеках.