Чтение онлайн

Она обернулась к нему, но он не дал ей начать, зная наперед, что она скажет, зная, что начало это будет неприятным.

— Просто хотел тебя повидать, — сказал он.

— Ты псих? — подозрительно оглядев его, будто видела впервые, спросила она.

— Ну… Есть немного…

— Это видно. Я же предупреждала…

Он не дал ей договорить, взял за руку. Она тут же одернула, стараясь не делать резких жестов, воровато оглянувшись на сидевших на скамейках вдали, на аллее.

— Перестань сейчас же! — сердито зашипела она.

— Роза, пойдем куда-нибудь, останемся вдвоем… Я… я так тебя хочу… — голос его в конце фразы задрожал, и эта дрожь невольно передалась и ей. — У меня постоянно встает, когда вспоминаю…

Как только она увидела его перед собой, злость и ярость охватили её, она готова была ругать, избить его за то, что он не послушал её и явился сюда, где она с дочерью, но теперь… теперь она чувствовала — еще немного и она не сможет совладать с собой, наделает непоправимых глупостей и… и надо взять себя в руки. Постаралась. Взяла.

— Уходи сейчас же! — уже немного мягче произнесла она. — Уезжай немедленно! Ты что, хочешь опозорить меня!?

И тут же повернувшись, она пошла в ту сторону, куда только что побежала её дочь.

Он некоторое время стоял, все еще ощущая мгновенное прикосновение её руки, нежно таявшее в его ладони, задышал глубоко, будто приходя в себя после обморока, потом пошел обратно, вышел из санатория, направился к автобусной остановке. Сторож что-то сказал вслед ему, кажется, что-то спросил, он не расслышал, не обратил внимания, не ответил. При виде Розы на него нахлынули совсем недавние воспоминания, которые теперь, казалось ему, остались в далеком прошлом: он вспомнил, как они занимались любовью у неё дома, как она кончала, дрожа, зажав в зубах край подушки и царапая ему спину ногтями, как они любили друг друга у её подруги, у Сабины, дав волю своим эмоциям, наконец-то не таясь, не сдерживая чувств, вспомнил её стоны, непристойные слова, что громко швыряла ему в уши, и как он еще больше возбуждался от этих слов, проникая в неё все глубже, готовый разорвать её, как она и требовала.

— Разорви меня! — кричала она, и он от её крика приходил в неистовство, зверел, становясь совершенно бешеным.

Эмин изо всех сил старался сейчас отогнать эти не ко времени и месту видения, но не получалось; на ходу, шагая по улице, он почувствовал, что мальчик его просыпается и требует, требует, орет, криком кричит, соком исходит. Это становилось так заметно, что он, не зная, как прикрыть, спрятать от глаз прохожих это непредвиденное, чрезвычайное обстоятельство, ускорил шаги, побежал.

Вторую звали Мара и была она отъявленной шалавой. Так её и звали в квартале — шалава-Мара. Было у неё и другое прозвище: Ат-Балаханым, что примерно означало — Дура-лошадь, но эту кличку ей дали уже не за профессиональные качества, как первую, а за грубость в обращение, за похабные словечки, чем любила она сыпать в разговоре. Как говорили про неё женщины — только собакам не давала. И чего она только не вытворяла, сучья дочь! Ей было немногим за тридцать, она следовательно была моложе Розы, и после всех анашистов, пьяниц и наркоманов в квартале очередь дошла и до Эмина.

Время проведенное без Розы стало для него огромным как река в половодье, и она, еле заметная, стояла на другом берегу, все больше уходя в прошлое, все больше забываясь, недели, проведенные без неё превратились для него в годы, в годы, века ожидания. Юношеская нетерпеливость привела его к Маре, ему теперь нужна была женщина. Он не чувствовал никакого удовлетворения от мастурбации, чем занимался как все мальчишки, тоскуя по женской плоти.

Вечером он увидел шалаву Мару на улице, подошел, молча смотрел на неё.

— Найдешь трешку — кое-что тебе покажу, не пожалеешь… — сказала она, сразу же переходя к делу.

— Знаю, что покажешь, — сказал он, — видали и получше.

— Да? Кому ты фуфло тискаешь, сопляк? Иди подрочи.

Он хотел ответить ей так же грубо, но тут взгляд его упал на её пышную грудь, разрывавшую, казалось, платье, просившуюся наружу из узкого платья, грудь, к которой хотелось припасть губами, зацеловать, искусать, и слова застряли у него в глотке, а глотка пересохла и слова сделались сухие-сухие, так что, лучше было промолчать. Так он и сделал.

Но трешку нашел. Выиграл в бабки в школе, в альчики, как их называли тогда. Конечно, не за один раз, трешка — деньги большие для таких юнцов, как он. Но задался целью, а цели он любил ставить и достигать. Стал выигрывать (играл осмотрительно, когда, как правило, проигрывают, но вопреки «закону подлости» везло: выигрывал) то в бабки, то в монетку, или «пожара» — популярную уличную игру, старался участвовать во всех азартных грошовых играх, доступных ему, что затевали в его квартале, собирал монеты в платок, завязывал платок узелком, узелок прятал ото всех, особенно дома, особенно от старшего брата, Сабира.

И вскоре нужная сумма была готова. Он разменял мелочь у полуслепого старика, торгующего всякой подержанной дрянью для бедняков в своей будке в конце улочки, получил взамен горсти монет (каждую из которых старик тщательно ощупывал, будто испытывая его терпение, прежде чем выдать ему бумажку) одну целую трешку, и побежал к своей цели, которая была так же подержана — если не больше — так же облапана и многократно использована, как старые тряпки старика из будки, которые когда-то назывались верхней и нижней одеждой.

Она выхватила из его ослабевших пальцев трешку.

— Приходи сюда вечером, к десяти, — сказала шалава Мара и заметив его недоверчивый взгляд и убитый вид, строго, но тихо прикрикнула:

— Что же мне, среди бела дня с тобой заниматься?! Да не ссы, не обману…

Дома на него мало обращали внимания, отец и брат еще не возвращались с работы с вечерней смены, и когда к десяти часам он выходил из дому, мать просто спросила:

— Куда?

— На улице постою, — как обычно ответил он.