Чтение онлайн

Следователь закрыл глаза, попросил, изнемогая:

— Иди, Горев!

Всего-то и прошло — вечер да полдня, как Глебка в отрыве от дома прожил, а будто бы неделя проскочила, самое малое. Яркая, зарешеченная лампочка в "обезьяннике", табачное зловоние дежурки, десятки разнотонных голосов мужицких, в разных словах и интонациях, а главное, смена чувств — от неожиданности, от возмущения, от жажды противиться до тайного страха, до понимания — захоти они, эти люди, соединенные серой формой, которая всех их делает одинаковыми, одинаково подчиненными какой-то воле, — и они с тобой запросто все что угодно сотворят.

Теперь, выбравшись на улицу, Глебка понял, что этого, затаясь, ждал. Ведь столько про такое писано и сказано — про это ментовское мастерство ломать всех и вся, но почему-то с ним ничего не произошло. Может, могли, но не захотели? Затащили чуть не волоком, перли, как каких боевиков закоренелых, а засунули в "обезьянник" и будто бы сами расслабились. Почему? Потому что попались им мальки? Детвора, с которой все равно ничего не поделаешь, а если сломаешь кому что, так греха не оберешься — ведь не ясно же совершенно, что у них за родители, родня — и это только для начала. А всякие телевизионщики, газетчики, правозащитники скандальные? Сейчас на такие чудеса напороться можно — только гляди!

А может, мельком подумал Глеб, все это разговоры. Или другое — когда враз и слишком много действует людей, они начинают себя окорачивать: всегда найдется, кто покажет на тебя, если ты даже в форме.

Все эти мысли не были глубоки и серьезны. Они как-то проскакивали в Глебке — такими пунктирами, будто красными очередями, но чем дальше он отходил от милиции, тем дальше они отставали.

Жизнь возвращалась к нему!

Во всем ее отчего-то неправдоподобном необыкновении: лето в самом цвету — в кружевах сирени, в ярой зелени тополей. А как птицы-то рады всему, хоть бы и грязненькие воробьишки возле бесчисленных ларьков на улицах и автостанции — им, беднягам, и искупаться-то тут негде, но ничего! Они не унывают, молодчики, так чего же Глебке киснуть!

А самое главное — совсем взрослый Петр, совсем недавно просто Петька, который шел рядом и, сам себя перебивая, захлебываясь словами, рассказывал, как братья устроили дежурство перед ментовской частью, и сперва, оставив младших, он уехал домой, явился домой к Глебке и упредил маму с бабушкой, чтоб не волновались, потому что они уходят в ночь. На налимов их позвали взрослые мужики в какое-то тайное местечко, и что будто бы Глеб уже там, не успел заскочить, потому что шла машина, днем они все воротятся. А потом дома поел и даже прикорнул, и последними авторейсами он с братьями разменялся — они отправились домой, старший остался.

Глебка слушал его, посмеивался, удивлялся: "Какая в этом нужда?", странно, но никогда с ним еще такого не случалось за всю его, в общем-то, вольготную жизнь! Никогда он на стороне не ночевал, не терялся. И вот что любопытно, женщины не встрепенулись, не испугались, значит, неплоха, как нынче говорят, кредитная история. Из доверия не вышел. Бабушка только мельком спросила, будет ли есть? Что за вопрос! Будет! Еще как! И с Петром на пару.

Пока они наворачивали кислые щи, бабушка, хитровато улыбаясь, сообщила, что раза два за нынешний день сюда наведывался Хаджанов.

— И ласковый такой! Обходительный! Лис лисом! Хвостом метет! — ворчала она и всплескивала руками. Она, конечно, злилась на майора за мамины недавние расстройства. Ведь, ирод, аж выгнать с работы грозился — а вот теперь-то что?

Мельком Глеб подумал, не привязан ли хаджановский визит ко вчераш-не-сегодняшнему, ведь Ольга эта красивая будто раздела Глебку, сказав, что оружейного масла майорский тир не получал. Впрочем, разве разберешь этого хитрована? А ей что за дело?

Едва они из-за стола встали, без стука вошел Хаджанов. Глебка еще поразился: шагов его они не слышали, подполз аки змей. Завелся с ходу, за-приговаривал, запричитал, но Глеб глядел на него строго и холодно, и тогда он осекся, поманил Глебку на улицу.

— Дело есть, разговор серьезный, один на один.

Глеб Петру сказал, что он попозже к ним заглянет, — ведь они магазины свои побросали, шутка ли, — и двинулся с Хаджановым рядом — тот повел к березовой рощице, по дороге, ведущей к речке.

Едва миновали деревню, Хаджанов резко переменился — не частил, не суетился, не заискивал, а стал серьезным и даже важным. Они двигались не быстро, спокойно, и майор говорить начал так же, но речь его была петлиста и кривовата.

— Понимаешь, Глеб, — начал он свое сообщение, — жизнь, она и есть жизнь. Не все просто, как поначалу кажется. Много чего в глубине. В тайне, не всем известной.

Глебка заметил себе, что майор за годы, прожитые здесь, стал ещё лучше говорить по-русски.

— Вот вы два брата, — излагал человек, называющий себя майором, — а два разных человека. Один сразу поверил мне и стал героем.

— А может, покойником? — холодно проговорил Глеб.

— Погоди, дорогой, — запротестовал Хаджанов, — это мрачная история, она, слава Аллаху, давно миновала и забыта…

— Да? — удивился Глеб.

— Ну, конечно, но появились новые, — вроде даже обрадовался Гордеевич, — да я же, понимаешь, поэтому тебя и искал. Новости есть! И хорошие новости.

Глеб насторожился, здесь следовало держать ушки на макушке:

— Какие?

— Мне сказали, понимаешь? Новость про Бориса. Глебка остановился.

— Ну?

— Да-да, дорогой, вот видишь, мы же с тобой заодно. Вместе за Бори-ка переживаем. В общем, от него весточка.

— От него или про него? — начинал злиться Глебка. — Скажите прямо.

— Сейчас вот уйдем в березки, и я скажу. А пока послушай такие мои

слова. Я не знаю, где Боря. Не знаю, где Марина. Не знаю, врать не стану, живы ли они.

Они вошли в рощу и шли уже быстро и нервно, как будто, миновав ее, что-то увидят или узнают. Так и произошло. На берегу Хаджанов полез во внутренний карман пиджака, вытащил розовую бумажку и подал Глебу.

— Возьми, — сказал он, — это тебе или маме, как хотите. Только сильно не рассказывайте. Лучше совсем помолчать…

— Что это? — разглядывал Глеб листочек с вписанными на компьютере фамилией, именем, отчеством Марины.

— Ордер на ее квартиру. Дом, ты знаешь, еще не достроен, но скоро накроем крышу, к концу лета сдадим под отделку.