СЛЁТКИ
Шрифт:
Майор медленно шел навстречу Борису и протягивал ему его скрипку. А что? Одни водят смычком, извлекая прекрасные нежные звуки, а другие… то ж, разве это не умение, достойное мужчины?
Вернулся Глебка с мишенью Хаджанова: никогда раньше майор не стрелял так кучно! Часто говаривал: какой я стрелок, так, служащий тира, обслуга, и вот - на тебе!
Боря невольно восхитился:
– Ого! Это вам надо на соревнования! Гордеевич то ли всхлипнул, то ли пропел, хохотнув:
– Отстрелял! Я свои! Хризантемы в саду!
Боря улыбнулся: слыхал как-то этот цветочный романс.
– Сейчас твое время!
– строго уже заявил майор.
– Вот увидишь! Это твоя судьба, как солдат в строю, делает шаг вперед. Твоя. Понял?
Боря смеялся - разве спорят в такие минуты?
– Ну, бери! Заряжай… Целься…
Он взял винтовочку - желтенькую, легкую, словно поющую, заглянул в оптический прицел и сам едва не запел от восторга: оптика удивительно приблизила десятку, мушка застыла, он едва прикоснулся к спуску, как раздался хлопок. Посмотрел в прицел - пуля ушла на три часа, куда-то в район семерки. Причину он уже знал - слишком легок спуск, не ожидал. Второй выстрел был точнее: девятка, на те же три часа, сказал об этом Хаджа-нову, чуточку поправили прицел.
Оставшиеся восемь патронов изрешетили центр.
Когда оценили сумму, довольный майор задумчиво проговорил:
– Ну вот, есть у нас с тобой и скрипочка, дружок. Для твоего первого концерта.
– Вздохнул.
– Но соревнования-то проводятся с прицелом диоптрическим.
Рассказал, как еще по дороге в Москву зашел в областной спорткомитет, узнал, бывают ли тут соревнования по стрелковому спорту, встретился с каким-то дядькой. Выяснилось, что он отставной полковник, спец по стрелковому оружию и помогает этому комитету устраивать разные соревнования, бывает на них главным судьей.
Фамилия у полковника была смешная и ласковая - Скворушкин, да и сам он, утверждал Хаджанов, был ласковый и мягкий. Они зашли в кафешку, заказали по сто грамм поддельного коньячку, и Скворушкин с радостью обещал включить Бориса Горева на соревнования юниоров, которые будут
проходить в сентябре параллельно со взрослыми стрельбами. Даже записал фамилию, имя и отчество Бориски на обрывке газеты, сложил в бумажник. Да и выдвигает-то его серьезное заведение - районное отделение РОСТО, да и военный санаторий не какой-нибудь там любительский кружок.
После таких известий Борис стрелял по три раза в день: с утра, днем и под вечер. Делал до десяти серий за тренировку. Гильзы только летели. И не приходил ему на ум, уже взрослому парню, вопрос, откуда же деньги-то на патроны? Ведь он расстрелял их только в августе не сотни, а целые тысячи.
Хаджанов об этом даже не заикался. Для него, как казалось ребятам, все теперь сошлось на Борисе, а отдыхающие офицеры в штатском, порой заходившие небрежно попалить, вызывали плохо скрытое раздражение.
Как всегда, с неизменной улыбкой, провожая из тира кого-нибудь из них, он подмигивал ребятам и шепотом, смеясь, припечатывал:
– Тебя бы, теля, не командиром, а в детсад. В лучшем случае, воспитателем.
– А что это - теля?
– спрашивал Глебушка.
– Не знаешь?
– смеялся майор.
– Да просто теленок!
Они хохотали хором. Иногда подсобрав троих-четверых таких вот "телят", Хаджанов любил "макнуть их в шашлычный соус" - как деликатно он прибавлял.
– А теперь, товарищи офицеры, можно показать вам, что такое достойная стрельба?
Мужичков всегда это заводило, получалось, что они стреляли недостойно, но делать в санатории им было все равно нечего, так что они обычно с вызовом заявляли:
– Ну, ты тут живешь, похоже, в этом тире! Чего тебе не насобачиться!
– Я-то живу, - отвечал покладисто Хаджанов, - но покажу-то не я. А - вот! Мальчик!
Борис вставлял обойму, выпускал ее с предельно возможной скоростью, мишень подъезжала на специальных рельсиках, уже сделанных на тутошнем заводе, и офицеры разных родов войск всегда, без сбоев, бывали посрамлены.
Единственное, что им оставалось, это восхищаться винтовкой, просить, чтобы им тоже дали пострелять из такого забугорного винтаря - это-то, мол, и дурак сможет! Но тут начиналось главное. Настоящее шоу!
Хаджанов пояснял, что школьник Борис Горев действительно хороший стрелок, и его винтовку передавать никому нельзя, потому что он готовится к соревнованиям.
– Это как скрипка, понимаете, господа? Ее держит в руках только один исполнитель. Например, Паганини!
– Ну, Паганини!
– усмехались уязвленные офицеры. А один так вовсе унизился: - Сравнил жопу с пальцем!
Но майор пропускал такие реплики мимо ушей, подступал к главному, выпускал на сцену Глебку, говорил:
– Но вот у нас еще один школьник. Совсем маленький, видите. Во второй класс ходит. И ему скрипка не положена. Он на обычной играет. Глебка! Стрельни!
И Глебка, правда, всегда из положения лежа, чтобы упор был, потому что детские руки еще слабы, прижимал к уху приклад обычной винтовки, разбрасывал ноги в сандаликах и палил, по-взрослому перебрасывая затвор, набирая, конечно, меньше, чем старший брат, но все же не хуже, чем эти взрослые дядьки в погонах.
– Ну, - говорили мужики, смягчаясь и сдаваясь, - если ты во втором классе так стреляешь, быть тебе снайпером! Или чемпионом!
В общем, выходило, что майор как бы воспитывал Бориным примером взрослых офицеров, а Глеб, когда они заводились, ссылаясь на спортивную винтовку, их приземлял окончательно.
Но однажды какой-то отдыхающий с неприветливым взором, поучаствовав в хаджановском представлении, чуть подзадержался, отстал от других, хлопнул Гордеича по плечу и сказал ему негромко, но твердо: