След
Шрифт:
Но Костя в последней надежде пытался в дверь достучаться, хоть и знал уже, что дом пустой:
– Юрич, сам-то взгляни: по Руси как тати бежим, следы хвостом заметаем, разве так-то в своей земле можно вокняжиться? Ить не ныне, так после возненавидят Москву-то! Эх, Юрич, и иное тебе скажу: это ведь не сам ты в Орду бежишь - Ванька-чёрт тебя шлёт! Али ты не ведаешь его хитрости? Тебе война с дядей, ему - Москва! Тебе поле дикое, ему - слава!
– Молчи, Костя!
– Да что ж молчать-то, ить дитю ясно: перед Богом не соперник ты Михаилу! Не про то ли тебе нынче митрополит Максим баял?
– Молчи!
– А я и ещё скажу: коли и Бог от Руси глаза отведёт, так ить все одно не сдюжишь ты перед Тверью!
– Молчи!
– А коли и сдюжишь, так и сам помысли: кой князь ты над Русью встанешь? Не пасут воры скот!
– А-а-а! Вором меня кличешь?!!
– задыхаясь от чёрной, нестерпимой ненависти, подпёршей к горлу точно блевотина, прохрипел Юрий.
– Дак не вор ты, пока не украл! Откажись от воровства, Юрич!
– Язык проглоти!
И в самом деле, как осёкся, умолк Редегин. Иными, потухшими глазами взглянул на князя, все прочитал в них, все понял.
– Убить меня хочешь?
– изумлённо, так дети спрашивают о том, чего не бывает на свете, спросил, и слабая, неуверенная улыбка тронула его губы: «Неужто убьёшь меня, Юрич?»
«Убью!» - глазами ответил Юрий.
Он знал, что убьёт Редегина. Давно про то знал. Может быть, с той самой битвы под Переяславлем-Рязанским и знал. Если не ранее… Всегда уж больно близок ему был Костя Редегин и гем мешал. Вечно в самый затылок за хребтиной дышал, вечно глазами своими иконными да словечками оплетными шаги окорачивал! Знать, пришла пора и расстаться! Да вот только что-то рука никак не поднимется на окаянное душегубство, ухватившие рукоять кривой и короткой татарской сабельки пальцы будто судорогой свело. Да то ещё худо, что первая самая ярая злоба отхлынула. Спокоен стал Юрий. Ан, знать, без гнева, по одной надобе убивать-то тяжельше?
«Али нет на то моей воли? Ведь не я - сам того захотел!» - для нового гнева травил себя Юрий. Однако не было гнева, была лишь холодная ясность необходимости сделать и этот шаг: переступить через труп того, кто когда-то был действительно близок и дорог.
– Не за что тебе, Юрий, меня убивать, - улыбаясь все той же неуверенной, какой-то детской улыбкой, которая теперь на его лице выглядела жалко и неуместно, пожал плечами Редегин. Кажется, до сих пор он не верил, что Юрий сможет его убить.
– Али тебя отпустить?
– улыбнулся и Юрий. Но лучше б не улыбался. То была не улыбка, а волчья ощера. Позднее та волчья ощера вошла у князя в обыкновение, и редко кому удавалось выжить из тех, кого Юрий Данилович той улыбкой одаривал.
– Я верно тебе служил, я… - начал было Редегин.
– Ан измена-то верностью у Редегиных почитается?
– язвительно оборвал его Юрий.
И за дорожной пылью было видно, как от обиды вспыхнуло редегинское лицо.
– Я тебе не изменщик, знаешь! Но и не холоп у тебя! Боярин я!
– крикнул он и оглянулся на подоспевших дружинников, сошедшихся вокруг них с Юрием тесным кольцом.
И хоть были среди них и его, редегинские, боярчата, но не на кого и не на что было ему уповать. Кто ж посмеет перечить князю?
Молча, угрюмо глядели дружинники. Кто глаза отводил, а кто и злорадствовал: давно уж многие из них - всяк за своё, но более-то всего как раз за боярское чистоплюйство, недолюбливали Константина. И то сказать, не их стаи птица был Котя Редегин.
– Али оттого, что, боярин, я тебе измену должен просить?
– холодно усмехнулся Юрий.
– А всё же не вправе ты, - покачал головой Редегин.
– Вольно к тебе пришёл, вольно и ухожу! Прощай, князь, и прости, коли в чём виноват.
– Костя поклонился, повернулся, тобы идти, и здесь до дрожи, до пота на лбу Юрий испугался, что Редегин вот так просто и в самом деле уйдёт! «Неужто нет на то моей воли?»
– Постой!
– крикнул он и шагнул вслед за Редегиным. Константин обернулся, хоть тихо да веско сказал:
– Не бери греха надушу. Отпусти меня, Юрий Данилович.
– Отпустить?
– от напряжения выбелились костяшки пальцев на руке, что сжимала саблю.
– Отпустить? Чтобы ты, сучий сын, тверичей на мой след подтравил?
– Дак знаешь ты - не годен я на подтраву, я…
– Дак нет тебя!
– вмах руки крикнул Юрий.
– Х-е-е-к!
Вспыхнул над головой клинок и косо упал на Костину шею, туда, где у всех людей бьётся заветная жила. Мала та жилка, ан отвори её, так кровью умоешься!
Кровь и была последним, что увидел на этом свете Редегин. И ещё успел подивиться:
«Как много крови-то!»
Юрий обтёр ладонью лицо - красна от крови стала ладонь. Но не ужаснулся он оттого, а, напротив, будто возрадовался, от той редегинской крови ещё более укрепился в своей правоте.
«Есть на кровь моя воля! А коли есть на кровь воля, так и иного недостижимого нет… - торжествуя, подумал он и вдруг, даже для себя самого неожиданно, впервые открыто и святотатственно усмехнулся: - Аки святой водой на путь окропился!»
– Надоть бы прикопать боярина, - сказал кто-то.
– Ништо!
– удивлённый собственным святотатством, кривя губы, усмехнулся Юрий.
– Так ить как же?
– возразил тот же голос.
– А? Что? Неколи, неколи нам! Зверь приберёт!
– в каком-то новом весёлом бешенстве дико закричал Юрий, вскакивая на редегинского коня.
– Гони! Гони!
И, шарахаясь от убитого, понесли отряд кони. «Гони! Гони! Бей…»
Глава пятая
Шумно, многоголосо, разноязыко в Сарае. Кого здесь только не встретишь!
Рыжие норвеги, навек пропахшие селёдкой, степенные немцы в тяжёлых суконных кафтанах, евреи с курчавыми лохмами пейсов, генуэзцы, кои тем лишь и отличаются от евреев, что пейсов не отпускают, обидчивые, крикливые греки, жёлтые, как перезрелые дыни, китайцы, молчаливые, бородатые персы, что глядят из-под зелёных косынок настороженными, блескучими, как дамасская сталь, глазищами… И это не считая черкесов, ясов, армян, коих тоже в избытке.