След кроманьонца
Шрифт:
Женька привычным движением надорвал кожу на лапах птицы и содрал ее чулком вместе с перьями. Подумал, оторвал одну ногу и вложил в холодные пальцы.
— На, поешь! Тебя как зовут, парень?
Он совсем не был уверен, что это мальчик, и наклонился еще ниже, чтобы услышать ответ, но ребенок молчал. Он сосал, облизывал, пытался жевать беззубыми деснами маленький окорочок куропатки.
За спиной шептались:
— Давай, ты!
— Нет — ты!
— А если…
— Не, Кар сказал, что он не дерется.
— Вон, Нара пускай!
— Нара, иди!
Выпихнутая вперед, в поле зрения оказалась маленькая чумазая девочка. Она присела возле лежащего ребенка, опасливо покосилась на чужака и начала заученно канючить тоненьким голоском:
— Умик, а, Уми-и-ик! Я есть хочу-у-у! Дай мне пое-есть! Да-а-ай, Умик!
Ребенок вздрогнул, перестал мусолить мясо и открыл глаза. Женька с трудом разобрал его шепот:
— Это ты, Нара? Возьми…
Быстрым кошачьим движением девочка выхватила добычу и исчезла. Дети ликовали, давились от смеха:
— Получилось, получилось!
— Тише вы, тише! Может, он ему еще даст!
— Я, я пойду!
— Нет, я! Моя очередь!
Женька бросил куропатку, выскочил из вонючей полутьмы дома и помчался вверх по долине, не разбирая дороги: «Где тут у вас зайцы, птицы, суслики?! Хоть кто-нибудь?! Пусть даже олень-рогач! Справлюсь голыми руками! Вот прямо так: догоню и завалю!»
Но, как назло, никого вокруг. Зато накатывают, выползают из глубины памяти воспоминания, которые, казалось, давно забыты. Вылезло даже то, самое первое, раньше которого почти ничего нет…
Миленькие темные силуэты на ослепительном весеннем снегу: охотники уходят. Они не нашли живых и вымершей за зиму деревне и уходят. Он не может ни кричать, ни плакать — ничего не может сделать, чтобы перестали уменьшаться фигурки вдали. Он может только ползти, но это не помогает: они все равно уменьшаются и сейчас совсем исчезнут в слепящем блеске.
Кто-то из них тогда оглянулся и увидел его. Эти люди сами с трудом передвигались после долгой голодовки и прекрасно понимали, что дети с таким истощением не выживают. Но у них был приказ, которого они не смели ослушаться: ребенка забрали и принесли в Поселок. Он почему-то не умер. Правда, потом он много раз жалел об этом.
Женька вернулся часа через два. Он прижимал к груди большого пестрого селезня. Птица была живой.
— Умик, я принес, Умик! Сейчас, сейчас. Ты попей крови, кровь — это жизнь! Сейчас я сделаю, открой рот, открой, пожалуйста!
Он перепачкал ему все лицо, прежде чем понял, что ребенок не реагирует — совсем не реагирует. Трогать его шею он не решился, а просунул руку под одежду и положил ладонь на грудь, на почти голые ребра. Все…
Что-то зацепилось за пальцы, когда он вытаскивал руку. Ожерелье. Такое же, как у всех — и детей. и взрослых. Что-то знакомое блеснуло в полутьме, и Женька наклонился еще ниже: черный полосатый агат.
«А почему детей нет рядом? Или уже неинтересно? Почему…» — додумать он не успел. Казалось, мышцы сработали сами: лицом в прелый хлам на полу, перекат в сторону и — на ноги!
Второй раз промахиваться Рам не собирался, и отражать удар пришлось предплечьем. Правда, нужный угол не получился, и дубинка осталась в руках нового вождя.
В голову плеснуло яростью — той, почти забытой, из первой жизни, когда как крыса, загнанная в угол…
Женька сделал медленный выдох: так нельзя. Он давно уже не тот мальчишка, которого вечно качает от голода и на которого охотится вся поселковая ребятня. Сейчас он может сделать с противником что угодно, но не будет, а просто — левой в голову, правой по корпусу!
«Добить? К черту!! Пошли вы все к черту!!!»
Он опять бежал по бескрайней холмистой равнине, принимал холодный ветер на грудь. Сейчас это был другой бег — рывок последней атаки на врага или добычу. Только не было впереди ни врага, ни добычи. Зато была цель: загнать, утомить тело, и тогда, может быть, станет легче.
Легче не стало, но вместе с усталостью пришло понимание. Женька замедлил свой бег, а потом и вовсе пошел шагом: кажется, он наконец понял, чего от них хотели те загадочные люди в мире Николая, почему и Вар-ка, и Коля согласились лезть в чужие миры.
Находящихся в комнате людей гость опознал сразу: на табуретке сидел Николай Васильевич Турин. Он занимался тем, что выбирал из тазика на столе наиболее крупные экземпляры арахиса в сахаре и со смаком их поедал. Из глубокого кресла с протертой обивкой поднялся Владимир Николаевич Варов и жестом предложил занять его место:
— Проходите, располагайтесь. С кем имеем честь?
Мужики как мужики: обоим слегка за сорок, полнеть еще не начали, рост средний или чуть ниже. Турин выглядит типичным славянином: нос картошкой, высокий лоб, неширокие скулы. Он светлый шатен с проседью, плохо побрит, и подстрижен, похоже, в домашних условиях («…к своей внешности равнодушен…»). Варов явно не южных кровей, во и на «словена» похож мало. Он идеально выбрит, у него ухоженные полуседые волосы до плеч («…все еще получает удовольствие от бритья и пользования шампунем, длинными волосами скрывает травмированную ушную раковину…»).
— Меня зовут Александр Иванович, — проговорил гость, неловко опускаясь в кресло.
Варов вытащил из угла большой кусок пенопласта — фрагмент упаковки какого-то прибора — и со скрипом уселся на него, скрестив ноги так, что стали видны многочисленные дырки в его трикотажных штанах. Воцарилось неловкое молчание: хозяева явно чего-то ждали и начинать разговор не торопились. Прошло несколько минут, в течение которых было слышно только, как Турин хрустит орехами. Потом входная дверь как бы сама собой открылась и закрылась. Казалось, никто не входил, но на одной из ступенек короткой лестницы уселся ничем не примечательный парень лет восемнадцати. Замерив, что все смотрят на него, он кивнул: