Чтение онлайн

Когда один из нас, бывший вожатый гитлерюгенда из Гамбурга, стал расхваливать наши достижения в центре Европы, пожилой солдат (ему было уже за тридцать!), по профессии докер, спросил его, а в чем, собственно, состоят эти достижения. По мне, заявил он, пусть эта чертова Богемия принадлежит хоть китайскому императору, а если говорить вообще, то страна должна принадлежать тем, кто в ней живет. У него замужняя сестра в Брюнне (ныне Брно), к которой он ездил в 1937 году погостить, еще до того, как все это началось и когда Чехословакия еще жила сама по себе. Ему там понравилось, и люди казались ему очень хорошими, он там друзей завел. А когда он в прошлом году поехал туда, уже после «освобождения», никто из его прежних друзей-чехов даже в его сторону не взглянул, да и сестра тоже не захотела с ним знаться.

Когда мы переехали границу прусской области Силезии, захваченной у Польши и колонизированной прусскими королями около двухсот лет тому назад, кто-то из твердолобых нацистов высказал мнение, что Силезия как была, так и осталась колонией, население которой сплошь неграмотно. Но с этим категорически был не согласен другой солдат, чьи родители были родом оттуда. Вследствие перебоев с транспортом мы на несколько дней застряли на станции формирования поездов близ Бреслау [4] . У меня складывалось впечатление, что чем дальше мы продвигались на восток, тем более угнетающей становилась атмосфера. То ли Силезия выглядела серой, мрачнее западной части рейха, то ли все было в осознании приближения русской зимы и Восточного фронта, судить было трудно.

Хотя офицеры имели право выбраться в город, никому из нас увольнение не предоставили и вообще запретили покидать территорию железнодорожной станции. Мы отыскали старый-престарый футбольный мяч, набили его бумагой, затем протоптали в снегу четыре стойки ворот и стали шумно играть в футбол между двумя длинными рядами поездов. Когда наступал вечер, мы усаживались спокойно поговорить. Большинство из нас считали, что Силезия на самом деле здорово отличалась от Германии. Здешние деревни выглядели куда неказистее, чем на западе, да и дороги были в ужасном состоянии. Один из наших офицеров заметил: «Восток понемногу напоминает о себе», и я мысленно согласился с ним.

Отношения с офицерами не выходили за рамки служебных и оставались вполне корректными, однако пропасть между нами, солдатами, и ими была довольно ощутимой. Всего офицеров было четверо на весь состав: один гауптман и трое лейтенантов. У каждого был свой денщик, и хотя питались они из той же самой полевой кухни, что и мы, им доставляли еду в термосах денщики, у которых, разумеется, было больше возможностей наесться до отвала, чем у нас, простых солдат. Нас это, разумеется, задевало. Между тремя вагонами не было прохода, и если кто-нибудь не поспевал после очередной остановки вскочить в свой вагон и довольствовался соседним, то на следующей дежурный по эшелону немедленно отправлял его восвояси. Иногда они присаживались к нам, пытались общаться с нижними чинами неофициально, однако скованность оставалась, хотя это было все же подобием дружелюбия и чуточку растопило лед официальности. И хотя они обращались к нам по фамилиям, мы должны были обращаться к ним не иначе, как «герр гауптман» или «герр лейтенант». В их присутствии мы не могли сохранять непринужденность и всегда были рады, когда они удалялись в следующее купе. Несколько раз за время поездки я играл в шахматы с одним из лейтенантов, и если офицер проигрывал, он всегда кривился, будто проигрыш рядовому был для него чем-то из ряда вон выходящим. Но по мере приближения к российскому фронту можно было заметить некоторое изменение в поведении офицеров. Видимо, и они начинали понимать суровую этику войны, в соответствии с которой было не всегда уместно глумиться над теми, с кем предстояло сражаться плечом к плечу.

Мы миновали Восточную Силезию, крупный индустриальный комплекс, второй по величине после Рура. Массивный приток сюда польской крови был заметен в преобладании широкоскулых, типично славянских лиц у местных жителей. Католическая церковь, похоже, ничуть не утратила здесь влияния — люди массами посещали костелы, и даже для представителей нацистской партии существовала на этот счет строгая директива — не претендовать на сферу влияния римско-католической церкви. Ватикан фактически признал существование нацистского государства в 1933 году подписанием печально известного конкордата с Гитлером, и многие из нас задавались вопросом, имело ли это отношение к тому, что все командующие германскими оккупационными войсками на территории бывшей Польши были по вероисповеданию католиками. Район этот представлял собой конгломерат городов: Каттовиц [5] , Гинденбург [6] , Глейвиц [7] и еще нескольких, незаметно переходящих друг в друга. Дома здесь выглядели запущенными, на стенах осела многолетняя копоть, изрыгаемая из фабричных труб. Воздух здесь был таков, что мы вынуждены были держать окна закрытыми. Под стать домам выглядели и люди, в большинстве одетые кое-как. Нам доставляло удовольствие передразнивать их странный акцент и даже отпускать в их адрес оскорбительные шутки.

Кто-то из нашего вагона напомнил, что именно здесь, в Глейвице, в 1939 году и произошло то, что положило начало войне. Дескать, польские солдаты незаконно пересекли границу рейха, захватили радиостанцию Глейвица и стали выкрикивать в эфир провокационные призывы. Их, конечно, вскоре уничтожили. Слушая это, все тот же бывший докер из Гамбурга в присущей ему ироничной манере заметил, что все до единого эти польские солдаты были перебиты во время подавления их акции и что Гитлер с помощью Йозефа Геббельса воспользовался этим инцидентом как поводом для объявления войны Польше. «Ну, что тут удивительного? — вмешался один солдат помоложе. — Ну, перестреляли их, так им и надо!», мол, пусть это послужит примером всем, кто задумает на рейх поднять оружие.

— Все так, — ответил докер, — но вот что удивительно — никого ведь не оставили в живых и не дали возможность объясниться людям, чтобы те смогли понять, кто есть кто.

— Что значит «понять, кто есть кто»?

— А то, что у нас в Гамбурге поговаривали, что это были никакие не поляки, а немцы, которых люди из СС вытащили из концлагеря, напялили на них польскую форму, привезли в Глейвиц и велели организовать «нападение» на радиостанцию и зачитать в эфир «обращение к польскому народу». А после их всех эсэсовцы же и расстреляли.

После этих слов даже завзятые картежники, прекратив играть, с нескрываемым любопытством стали смотреть на беседовавших. Все мгновенно сообразили, что разговор зашел в опасное русло. Кто-то предположил, что вся эта история, скорее всего, выдумка Би-би-си, направленная на подрыв нашего боевого духа. Как только прозвучало название британской радиостанции, беседа оборвалась — все мы прекрасно знали, что полагается за прослушивание вражеских передач, да еще в военное время, — смертная казна. Докер не предпринимал попыток возобновить беседу и, посасывая трубочку, с самым беспечным видом глазел в окно.

Я не сомневаюсь, что большинство из нас просто желали поиграть в «более информированных». И я, да и отец мой тоже страдали этой болезнью. Так, еще дома однажды я узнал из передачи Би-би-си о высадке наших десантников на остров Крит. Радио рейха сообщило об этом лишь несколько дней спустя. Как мне тогда хотелось похвастаться этим перед своими товарищами! Наверняка и им тоже передо мной.

Мы двигались в направлении Лемберга [8] . Повсюду царило запустение как следствие плохой организации. Не зря тогда вошло в обиход выражение «порядок по-польски», служившее для обозначения разрухи, грязи и дезорганизации. Любой визит в Польшу, и в частности во Львов, мог только укрепить расовые предрассудки. Германские железные дороги, или «рейхсбан», в этом городе заканчивались, от Лемберга дальше на Восток вели недавно созданные Восточные железные дороги, или «Остбан». Нам выложили кучу жутких историй о партизанах-коммунистах, почти ежедневно подрывавших железнодорожные пути на Восток. Наш состав перегнали на запасной путь позади станции, где он оставался в течение нескольких дней. В те дни мы мало-помалу переставали верить в бодрые сводки с Восточного фронта, поскольку своими глазами видели составы, прибывавшие оттуда. Мы наблюдали транспорты раненых солдат, возвращающихся в рейх; один из них стоял вплотную к нашему, и мы имели возможность поговорить с солдатами. Те рассказали нам и о страшных морозах, и о тяжелейших условиях, в которых приходилось воевать, и об уроках, преподанных вермахту Красной Армией. Все это несколько умерило наш безудержный оптимизм.

К тому времени мы пробыли в пути около двух недель, но именно в Лемберге впервые мы получили разрешение сходить в город. Несмотря на возможность размяться после двухнедельного безвылазного пребывания в вагоне, город произвел на нас угнетающее впечатление. Повсюду царила страшная бедность, нищета. Нам не требовалось объяснять, что местные жители в буквальном смысле слова голодали. Повсюду на улицах были заметны патрули СС, полевой жандармерии и местной полиции из поляков. Собиравшиеся даже в мелкие группы люди немедленно разгонялись. Дети, с осунувшимися лицами и ввалившимися глазами, часто одетые в лохмотья, выпрашивали у нас хлеб. Хлеба у нас с собой, разумеется, не было, к тому же перед выходом в город нас инструктировали, что это, мол, дети врага, к которым мы не имеем права проявлять сочувствие. Но даже невзирая на запреты, кое-кому из нас было очень трудно воздерживаться от проявления сочувствия, в особенности тем, кто, несмотря ни на что, продолжал руководствоваться заложенными в нас основами христианской морали.