Чтение онлайн

Она указала на маленькую дверь, потом на меня. Я взял свою зубную щетку и кое-как протиснулся в дверь. Я видел не так уж много сельских уборных, разве что в книгах и старых фильмах, но догадался, что даже если бы повидал их достаточно, эта была бы самой аккуратной. Там были жестяной таз с чистой водой и унитаз, закрытый деревянной крышкой. В настенной вазе стояли маки, источавшие сладкий запах вишни. Не было никакого запаха человеческих отходов. Никаких.

Я вымыл руки и лицо и вытерся маленьким полотенцем, на которое было нашито еще больше бабочек. Потом как следует вычистил зубы. Я пробыл в уборной не больше пяти минут, может быть, и меньше, но когда я вышел, Дора уже крепко спала в своей маленькой кроватке, и Радар рядом с ней.

Я лежал на своей собственной импровизированной кровати, которая состояла из нескольких толстых одеял и еще одного, аккуратно сложенного сверху, чтобы укрываться. Оно было мне не нужно, потому что угли в камине все еще давали хороший жар. Созерцание того, как они то вспыхивали, то гасли, завораживало. Волки в отсутствие лунного света вели себя тихо, но ночной ветер залетал в окно, издавая порой стонущие звуки, и я не мог не думать о том, как далеко я от своего мира. Я мог бы снова добраться до него, пройдя всего лишь небольшой подъем на холм, милю по подземному коридору и сто восемьдесят пять спиральных ступеней к верху колодца, но все равно он казался неизмеримо далеким. Это была другая земля. Это был Эмпис, где по небу мчались не одна, а две луны. Я вспомнил обложку той книги, на которой была изображена воронка, заполняющаяся звездами.

«Не звезды, — подумал я. — Сказки. Бесконечное количество историй, которые вливаются в воронку и приходят в наш мир, почти не изменившись».

Потом я подумал о миссис Уилкоксен, моей учительнице в третьем классе, которая каждый день заканчивала словами: «Чему мы сегодня научились, мальчики и девочки?» Чему я научился? Что это был мир магии, действующей как проклятие. Что люди, которые здесь жили, страдали какой-то прогрессирующей болезнью. Мне показалось, теперь я понял, почему на вывеске Доры — той, которую написал для нее мистер Боудич, — стишок про туфли был только на стороне, обращенной к заброшенному городу. Потому, что люди приходили только с той стороны. Сколько их было, я не знал, но пустая сторона таблички указывала на то, что возвращались немногие, а может и вообще никто. Если предположить, что скрытое облаками пятно солнца садилось на западе, то молодые мужчина и женщина, которых я встретил (плюс все остальные участники программы обмена обувью, которую вели Дора и ее брат), пришли с севера. Эвакуировались, говоря точнее. Было ли это насланное кем-то проклятие или, может быть, какая-то радиация, исходящая из города? Я не владел никакой информацией, чтобы знать это наверняка, но все равно это была неприятная мысль, потому что именно в ту сторону я планировал отправиться с Радар. Начнет ли моя кожа становиться серой? Изменится ли мой голос, превратившись в итоге в рычание Доры и Лииной фрейлины? С кожей и голосом мистера Боудича не случилось ничего плохого, но, возможно, эта часть Эмписа была в порядке или хотя бы в относительном порядке, когда он был здесь в последний раз.

Может быть, так, а может, иначе. Я предполагал, что если начну замечать изменения в себе, то всегда успею развернуться и сбежать.

Помоги ей.

Это прошептала мне серая женщина. Я думал, что знаю способ помочь Радар, но как я должен был помочь принцессе без рта? Конечно, в сказке принц нашел бы способ сделать это. Вероятно, это было бы что-то невероятное — например, слезы Рапунцель, как оказалось, были лекарством, восстанавливающим зрение, — но желаемое читателями, которые хотели счастливого конца, даже если рассказчику пришлось бы вытаскивать его из шляпы. Но я все равно был не принцем, а просто старшеклассником, который нашел путь в какую-то другую реальность, и у меня не было никаких идей.

Тлеющие угли сами по себе были волшебством, они разгорались, когда ветер дул в дымоход, и затухали, когда его порывы стихали. При взгляде на них мои веки, казалось, тяжелели с каждой минутой. Когда я уже спал, Радар в какой-то момент ночи пересекла комнату и легла рядом со мной. Утром огонь в камине погас, но бок, под которым она лежала, по-прежнему был теплым.

На завтрак была яичница — болтунья — судя по размеру, из гусиных яиц, — и ломтики хлеба, поджаренные в растопленном заново камине. Масла не было, зато имелся чудесный клубничный джем. Когда мы покончили с едой, я подтянул ремни рюкзака и надел его на спину. Потом пристегнул поводок Радар к ошейнику. Я не хотел, чтобы она убежала в лес за гигантскими кроликами и встретила лютоволка из «Игры престолов» — его версию в этом мире.

— Я вернусь, — сказал я Доре с большей уверенностью, чем чувствовал. Чуть не добавил: «Когда я это сделаю, Радар снова будет молодой», — но подумал, что это может каким-то образом испортить дело. Кроме того, я все еще думал, что на идею магической регенерации легко надеяться, но трудно в нее поверить — даже в Эмписе.

— Думаю, я смогу переночевать в доме дяди Лии — если у него нет аллергии на собак или чего-нибудь такого, — но хотелось бы добраться туда до темноты, — говоря это, я думал (трудно было не думать) о волчатах.

Кивнув, она взяла меня за локоть и вывела через заднюю дверь. Веревки все еще пересекали двор, но вся обувь, от тапочек до сапог, была убрана, предположительно, чтобы они не промокли от утренней росы (которая, как я надеялся, не была радиоактивной). Мы обошли коттедж сбоку и нашли там маленькую тележку, которую я уже видел раньше. Мешки с зеленью теперь сменились пакетом, завернутым в мешковину и перевязанным бечевкой. Дора указала на него, потом на мой рот. Она поднесла руку к собственному рту, делая своими частично слипшимися пальцами жевательные жесты. Чтобы понять ее, не надо было быть специалистом по ракетостроению.

— Боже, нет! Я не могу забрать твою еду и твою тележку! Разве не на ней ты отвозишь обувь, которую чинишь, в магазин твоего брата?

Она указала на Радар и сделала несколько прихрамывающих шагов, сначала к тележке, а потом обратно ко мне. Вслед за этим она показала на юг (если я не ошибся в определении координат) и пошевелила пальцами в воздухе. Первая часть послания была легкой: она говорила мне, что тележка предназначена для Радар, если она начнет хромать. Я подумал, что еще она сказала, что кто — то — возможно, ее брат, — придет и заберет туфли.

Дора указала на тележку, потом сжала маленький серый кулачок и трижды легонько ударила меня в грудь: «Ты должен».

Я понял ее точку зрения; мне нужно было заботиться о пожилой собаке, и мне предстоял долгий путь. Но я все равно не хотел брать у нее больше, чем уже взял.

— Вы точно уверены?

Она кивнула. Потом раскрыла руки в объятии, на которое я с радостью ответил. После этого стала на колени и обняла Радар. Когда она снова поднялась, то указала на дорогу, на перекрещенные веревки, а потом на себя.

«Иди. Мне нужно работать».

Я показал ей собственный жест, подняв два больших пальца, потом подошел к тележке и прибавил свой рюкзак к тем припасам, которые она упаковала — и которые, судя по тому, что я уже ел у нее в доме, были, вероятно, намного вкуснее сардин мистера Боудича. Я взялся за длинные ручки и с радостью обнаружил, что тележка почти ничего не весит, как будто ее сделали из имеющейся в этом мире разновидности бальсового дерева. Насколько я знал, так оно и было. Кроме того, колеса были хорошо смазаны и не скрипели, как у телеги той молодой пары. Я думал, что тащить ее будет едва ли труднее, чем тот маленький красный фургон, с которым я играл в семь лет.