Чтение онлайн

белобрысый на это ответил: «Козел!»

А в пивной становилось заметно тесней.

Был один из семи нумерованных дней.

Неустанно скулила несчастная дверь.

И сказал чернобровый: «А ты ей – не верь!»

На столах заунывно звенело стекло.

Белой пеной, как снегом, столы замело.

И сказал белобрысый: «Уеду на юг!»

А в ответ чернобровый: «Уедешь – каюк!»

Выходя из пивной, озираясь на свет,

два бандита сказали друг другу: «Привет!»

Белобрысый, подумав, добавил: «Пока».

И безжалостно их повязала Че-Ка.

1960-е

«В тишине шуршала мышь…»

В тишине шуршала мышь.

Хан чесался. Тохтамыш.

Хан чесался потому,

что неможилось ему.

А неможилось ему,

потому что съел хурму

слишком свежую, пожалуй, –

хан не ел товар лежалый.

На лице его печаль,

как кисейная вуаль.

Говорит ему один:

– Не печалься, господин.

Финик съешь, откушай фигу.

Поспособствуй ханству, игу, –

наше иго – это ж благо!

То ли будет в век ГУЛАГа.

…Ночь пришла. Советник скис.

Тохтамыш испил кумыс.

На носу сидела вошь, –

на, понюхай и положь.

1992

«Удивительное дело…»

Удивительное дело,

до чего капризно тело:

то понос его прохватит,

то надуется гнойник

где-нибудь внизу и сзади,

то, глядишь, запор возник.

Хрустнет кость, лишай стригучий

заведется на башке,

то закружишься в падучей,

лопнет жилка на виске.

…Ускоряясь, мчится тело,

в землю-матушку спеша.

И, смотря на это дело,

думу думает душа.

1960-е

«Мы сидели чинно в парке…»

Мы сидели чинно в парке,

ели пряники, молчали.

Пароход шипел и харкал

ниже парка – на причале.

Кто-то ерзал на гармошке

упоительно и тошно.

На деревьях пели кошки

одиноко и тревожно.

А на пристани у кассы

мы расстались, как на сцене.

Ели пряники напрасно –

без идеи и без цели.

Пароход затем отчалил,

увозя твою прическу.

Я остался на причале –

молодой и трезвый в доску!

1957

В общежитии

Сосед приходит и садится на кровать,

и начинает сразу яростно зевать.

Четыре гаврика играют в домино.

«А за окном, – поют, – совсем уже темно!»

Два местных франта собираются на пляс.

Заочник Вася в математике погряз.

Приходит пьяненький, ложится на кровать

и начинает потихоньку завывать.

Один игрок сказал другому: «Эх ты, брат!»

Одели франты свой торжественный наряд.

Другой игрок сказал, подумав: «Эх ты, друг!»

И оторвал заочник голову от рук.

…В окне действительно становится темно.

Друзья все медленней играют в домино.

Приходит пьяненький, ныряет под кровать

и начинает тихо-мирно горевать.

1960-е

«Ребенок вымочил усы…»

Ребенок вымочил усы

на дождесеющей погоде…

И две ладони, как весы, –

как балансировали вроде.

Ребенок жалобно икал,

Он тонок был и хил, и гнулся.

Он сорок лет себя искал

и, не найдя, назад вернулся.

Стоит в осеннем мандраже,

дрожит, поддерживая брюки.

И не берут его уже

ни на руки, ни на поруки.

И никому до пьяных глаз

ни дела нет, ни интереса.

А век возносит к звездам нас,

голубоватый от прогресса!

1957

«Не хороший я, не плохой…»

Не хороший я, не плохой, –

просто был в этот вечер пьян…

Потерял меня пароход,

обронил меня в океан.

Окунулся я и смотрю:

спит зеленая тишина.

На полотнищах моих брюк

рыба светится, как луна.

В волосах сидит существо,

молча лапками шебаршит.

Из друзей моих – никого,

хоть бы жалостный какой жид.

Ни ларька вокруг, ни столба,

дно заросшее – нет пути.

Значит, всплыть уже – не судьба?

Значит, пропадом пропади?

…Пусть воды вокруг – толщина,

лишь бы, Господи, тишина,

тишина вокруг и покой…

Изумительный я какой.

1957

«Я, конечно, счастливее вас…»

Я, конечно, счастливее вас.

Не верите? Но это так.

У меня бельмо поразило глаз,

но у меня – не рак.

Меня жена разлюбила, но –

не ее сестра.

Мои стихи, говорят, говно,

но так говорили вчера.

И, если я не красив с лица, –

милей меня кенгуру…

Итак, материя не имеет конца,

а я возьму и помру.

1960-е

«А есть еще такая версия…»

А есть еще такая версия, –

что лучше уж – ходить по лезвию

в обнимку с Нинкой и Егоркою –

пить беспробудно с ними горькую,

чем возлежать на самомнении