Чтение онлайн

С одной стороны, я себе сказала: не гром среди ясного неба. Мы тридцать два года жили под этим дамокловым мечом. Рано или поздно он должен был опуститься. Из-за бюрократической ошибки, допущенной по вине социального работника, матери Кинтаны сообщили не только наши имена и имя Кинтаны, но даже мой литературный псевдоним. Мы были людьми публичными. Выступали с лекциями, общались со знаменитостями, наши фото мелькали в прессе. Найти нас не составляло труда. Мы обсудили план действий. Придет письмо. Раздастся телефонный звонок. На том конце скажут то-то и то-то. Я или Джон (в зависимости от того, кто возьмет трубку) скажем то-то, то-то и то-то. Мы встретимся.

Логичное развитие событий.

Мы были к нему готовы.

Или второй вариант: Кинтана сама захочет затеять поиск, инициировать контакт. В этом мы ей поможем. На одном из счетов, присланных нам на оплату из больницы Св. Иоанна в Санта-Монике, по ошибке указали фамилию матери. Ошибка больше не повторялась, но фамилию я запомнила. Она показалась мне очень красивой.

Мы поставили об этом в известность нашего адвоката. Мы уполномочили его в случае, если Кинтана к нему обратится, оказать ей любую помощь.

Тоже логичное развитие событий.

К нему мы тоже были готовы.

С другой стороны, я себе сказала: столько лет прошло, не слишком ли поздно, зачем?

Я себе сказала: всему есть предел, пора уже избавиться от призрака той семьи.

Да. Вот такой парадокс. Конечно, я допускала, что дамоклов меч рано или поздно опустится.

Но только теоретически.

Несколько раньше и по другому поводу я упомянула о том, как мы взяли Кинтану в Тусон на съемки фильма «Жизнь и времена судьи Роя Вина».

Упомянула о гостинице «Хилтон инн», упомянула о няне, упомянула о Дике Море, упомянула о Поле Ньюмане, но об одной истории предпочла не упоминать.

Эта история произошла в первый же вечер.

Мы оставили Кинтану с няней. Посмотрели отснятый за день материал. Спустились в ресторан ужинать. Посреди ужина (за столиком теснота и галдеж, типичные для съемочной группы на выезде) меня вдруг как током ударило: это ведь не просто какой-нибудь город.

Это Тусон.

Мы практически ничего не знали о родителях Кинтаны, но об одном знали точно: ее мать до беременности жила в Тусоне. Ее мать жила в Тусоне, и мне была известна ее фамилия.

То, что я сделала дальше, казалось мне единственно правильным.

Я выбралась из-за стола и нашла телефон-автомат с телефонным справочником Тусона.

Отыскала в нем имя матери.

Показала Джону.

Не сговариваясь, мы устремились назад к нашему шумному столику в ресторане и сказали продюсеру фильма «Жизнь и времена судьи Роя Бина», что у нас к нему важный разговор. Продюсер вышел вслед за нами в фойе. Важный разговор в углу фойе гостиницы «Хилтон инн» продолжался минуты три или четыре. Никто (отчеканили мы) не должен знать о том, что мы в Тусоне. Особенно (отчеканили мы) о том, что в Тусоне с нами Кинтана. Я бы не хотела открыть утром тусонскую газету (отчеканила я) и увидеть в ней милую зарисовку о том, как проводят время дети, родители которых заняты на съемках «Судьи Роя Бина». Я потребовала, чтобы продюсер предупредил об этом всех, кто отвечает за связи с прессой. Я подчеркнула, что ни при каких обстоятельствах имя Кинтаны не должно возникнуть в связи с картиной.

Не было никаких оснований полагать, что оно может возникнуть, но мало ли.

Перестраховаться не помешает.

Оговорить лишний раз не повредит.

Я считала, что таким образом оберегаю и Кинтану, и ее мать.

Пишу об этом сейчас, чтобы показать, как усыновление толкнуло меня на иррациональный поступок.

Спустя пару месяцев после той «субботней доставки» Кинтана встретилась со своей сестрой сначала в Нью-Йорке, а затем в Далласе. В Нью-Йорке Кинтана показала сестре Чайнатаун. Отвела ее за покупками в универмаг «Жемчужная река» [57] . Пригласила на ужин в ресторан «У Сильвано» [58] , где представила ее нам с Джоном. Собрала у себя дома друзей и родню (многочисленных кузин и кузенов), чтобы всех разом познакомить с сестрой. Они были невероятно похожи. Когда Гриффин вошел в квартиру Кинтаны и увидел ее сестру, у него непроизвольно вырвалось: «Привет, Кью». Пили Маргариту. Закусывали гуакамоле. Все были лихорадочно возбуждены, и настроены на сближение, и верили в то, что это новообретенное родство будет во благо.

Однако уже через месяц в Далласе от первоначальных иллюзий не осталось и следа.

На другой день после вылета в Даллас Кинтана позвонила нам в смятении, с трудом сдерживая слезы.

В Далласе она впервые познакомилась не только с матерью, но и с другими членами своей «биологической» (как она теперь ее называла) семьи, и все эти совершенно чужие Кинтане люди вели себя так, будто последние тридцать два года только и жили надеждой на встречу с ней.

В Далласе эти совершенно чужие Кинтане люди тыкали пальцами в снимки, указывая на ее сходство с чьей-то двоюродной сестрой, тетей или бабушкой, абсолютно уверенные в том, что, раз она приехала, значит, ощущает себя частью их клана.

По возвращении Кинтаны в Нью-Йорк начались регулярные звонки от матери, которая сначала категорически противилась воссоединению сестер («Как можно воссоединиться с тем, кого до этого в глаза не видел?» — придирчиво вопрошала она), а теперь явно испытывала нужду вернуться к событиям, приведшим к усыновлению. Мать обычно звонила утром, когда Кинтана собиралась выходить на работу. Кинтана не хотела резко обрывать разговор, но не хотела и опаздывать на работу, особенно потому что Elle D'ecor (журнал, в котором она служила фоторедактором) проводил сокращения штатных сотрудников и угроза лишиться места была вполне реальной. Она обсудила ситуацию на сессии с психотерапевтом. После сессии написала матери и сестре, что «быть найденной» («Меня нашли» — так она теперь говорила знакомым, которые еще не были в курсе) оказалось «не так просто», что все произошло «слишком быстро», что ей нужно «сделать глубокий вдох», все обдумать, пожить какое-то время «привычной» жизнью.

В ответ она получила письмо, в котором мать сообщала, что не хочет чувствовать себя обузой и отключает телефон.

В этот момент я поняла, что усыновление всех толкает на иррациональные поступки.

Мать Кинтаны, сестру Кинтаны, меня.

Даже саму Кинтану.

Когда она говорит «Меня нашли» в отношении ситуации, перевернувшей с ног на голову привычный миропорядок.

Когда называет Николая и Александру «Никки и Санни», а фильм про них — «бомбой».

Когда описывает «сломатого человека» в таких пугающих подробностях, что холодок бежит по спине.

Когда доверительно признается, что с тех пор, как ей стало пять, «сломатый человек» перестал ей сниться.

Недели через две после того, как мать объявила, что отключает телефон, Кинтана получила еще одно письмо — не от матери и не от сестры.

Появился кровный отец из Флориды.

С момента, как она осознала, что живет в приемной семье, до момента, как ее «нашли» (то есть по меньшей мере три десятилетия), Кинтана много раз спрашивала нас про «другую» маму. В детстве так ее и звала — «другая мамочка»; когда подросла, стала говорить: «Другая мать». Спрашивала, кто она и где живет. Спрашивала, как она выглядит. Всерьез подумывала о том, чтобы ее разыскать, но в конце концов отказалась от этой затеи. Джон однажды спросил Кинтану, когда та была еще совсем маленькой, что будет, если она встретится с «другой мамочкой». «Обниму мамочку одной рукой, — сказала Кинтана, — а другую мамочку — другой рукой. И скажу: „Привет, мамочки!“»