Шрифт:
Когда у Рысека умер отец, все приняли это близко к сердцу, во всяком случае: Зося, секретарша директора; Томек, корректор; рекламщики Алек и Януш; и даже наша начальница, которую все звали Шефиня, ибо она сама так пожелала. Мы опубликовали некролог, приготовили к похоронам огромный венок от Фирмы, словом – пытались продемонстрировать коллеге, что его переживания нам не безразличны. И не только потому, что важнейшей составляющей имиджа нашей фирмы являлись неформальные связи между сотрудниками, для чего организовывались корпоративные вечеринки и свято соблюдалась традиция называть друг друга только по имени, – правда, за исключением новой начальницы отдела, но и та вскоре самолично придумала себе ласковое прозвище (как-никак она была здесь главной). В данном случае причина лежала глубже – многие из нас выросли на передачах одного старого музыкального редактора, который до конца восьмидесятых вел по воскресеньям свою знаменитую вечернюю программу, где крутил разные пластинки с хитами. Когда Рысек пришел к нам работать, мы сразу обратили внимание на его фамилию и при первом же удобном случае выяснили, что это не случайное совпадение. Его рассказ об отцовской коллекции синглов, которые мы так любили слушать и которые стояли у него дома на двух допотопных стеллажах в большой комнате, произвел на нас впечатление. С этого момента мы признали Рысека своим, хотя очень быстро поняли, что на самом деле упоминаний об отце он не любит. В комнате у дизайнеров даже произошел спор на эту тему – конечно, в его отсутствие. Одни говорили: кому понравится, что тебя воспринимают исключительно как сына своего отца, другие утверждали, что бывший ведущий музыкальной программы, уйдя в новом тысячелетии на пенсию, стал невыносим, и наконец, третьи считали, что пролить свет на сложное отношение Рысека к нашим славословиям в адрес передач двадцатилетней давности могли бы более точные сведения о его матери, которая, если верить пересудам, в 1982 году покончила жизнь самоубийством.
Сам я был сторонником последней версии. Мы жили с Рысеком рядом и не раз, желая как следует выпить на корпоративной вечеринке, оставляли служебные машины около дома или на служебной стоянке и вместе возвращались домой на такси. Меня поражало, что сослуживец, независимо от количества выпитого, ни разу не заговорил о матери, а когда я в самом начале нашего знакомства задал о ней совершенно невинный вопрос, замолчал и вышел у своего дома, даже не попрощавшись. Тогда я простодушно подумал, что ему стало нехорошо (после организованного и спонсированного нашим клиентом конкурса, кто больше выпьет пива, мы неосмотрительно перешли на виски) или – уже не простодушно, а язвительно – что таким образом он увернулся от платы за такси. Но назавтра он принялся настойчиво допытываться, сколько мне задолжал, и второе предположение отпало; а позже – в процессе обсуждения с дизайнерами – ситуация уже совершенно прояснилась, и я пришел к убеждению, что Рысек таит в душе обиду на отца, который во время траура пускал в эфир танцевальную музыку.
Конец ознакомительного фрагмента.