Чтение онлайн

Пожала плечами, покачала головой. Он за руку вывел и тщательно прикрыл дверь: «Уверенно говоришь?» — «Это не они, ручаюсь». Снова посмотрел так, словно собирался доверить кровно нажитый миллион: «Такое дело, понимаешь вот… Комиссар из Совдепа привез, приказал: пусть, мол, поживут, и так далее… Я глянул — и как стукнуло: они! — Снова взглянул затуманенными глазами: — Значит, не они?» — «Нет». — «Ну и слава Богу. А ты о том, что здесь видела, — помалкивай». — «Конечно. Спасибо за хлеб». И вдруг: «Мое фамилие Лобухин, тут комиссары „фиат“ утопили, брали у меня колья, чтобы вытянуть. Так вот: царь с детьми — под теми кольями…» Сумасшедший.

Еще через день вышла к станции, его хлеб меня спас. В зале — сломанная пальма и разбитый прилавок от бывшего буфета — яблоку негде упасть. Слух: белые в нескольких переходах. Кому с ними не по пути — на запад. Будет всего несколько поездов (так говорят), я попросила женщину (здесь многие устроили себе отдельные апартаменты, развесив одеяла и простыни), она пустила меня переодеться и даже дала воды: впервые за четверо суток я немного умылась и причесалась. Лучше бы я этого не делала…

Вышла на перрон, сразу подошли двое, на фуражках красные звезды: «Ты кто?» Объяснила, отошли. Когда послышался стук поезда и гудок паровоза — совсем близко, — подошли снова. И еще несколько — из пассажиров, я так поняла, глаза у всех горят неугасимым огнем: «Ты кто?» — «Товарищи, я ведь сказала…» — «Что значит — сказала? — Обернулся: — Похожая? Вылитая! — И снова ко мне: — Царска дочь Мария Романова бежала из-под расстрелу в Катеринбурге — знаешь?» Сразу вспомнила полустанок. Неужели? Не может быть… «Вы ошибаетесь. Я была в Екатеринбурге в ночь их расстрела. Это факт». — «Чего?» — «Факт. То есть то, что на самом деле». — «Мы знаем, как вы от революциённого возмездия бегаете. Ступай за нами». — «Хорошо. Только вы возьмите в толк: у Марии глаза голубые, а у меня — темно-синие, вот, смотрите…» — «Мы эвтих тонкостев не разумеем. Эслив всем бабам в глаза глядеть — эх… Я, вот, своей — сроду не заглядывал».

— А чего ее весть? — удивился второй, щелкая затвором винтовки. — На месте и кончить. С громким объявлением — кто и за что.

Ноги подогнулись, и померкло в глазах. Серебряные трубы поют, эх, папа, папа… Ты очень ошибся, меня сейчас убьют…

Бросилась бежать. Юбка длинная, узкая — куда тут… Заплетаются ноги, сейчас громыхнет — и пойду туда, куда всегда верила, что должна прийти…

Оглянулась: стреляйте в лицо. Разве можно бежать, когда страшно? И когда так пусто, ненужно, бессмысленно…

— Мой отец — большевик! И убит белыми в Екатеринбурге! За что, товарищи?

— Деникин тебе товарищ!

И вдруг…

Откуда он взялся? В кожаной куртке, фуражке, подбритые усики — похож на того, что арестовал отца и Веру.

— Внимание, товарищи! Что происходит?.

— Поймали царскую дочь, Марию Николаевну!

— У вас есть документы? — Это ко мне.

Протянула:

— Извольте…

— Вот! Дочь присяжного поверенного Пермской судебной палаты Надежда Юрьевна Руднева. Расходитесь, товарищи. Поезд сейчас отойдет. (Разбрелись. Руднева Надя им не интересна.)

— А ты — кто? Ты-то сам — кто такой?

Господи, снова те двое. Он — резко, грубо — бумагу, сложенную вчетверо, к их глазам: «Представитель Всероссийского Центрального исполнительного комитета». — «А-аа… Тоды — ладно». Ушли. Взглянул, улыбнулся: «Честь имею». И тоже ушел.

Боже мой, невозможно. Эти «тоды» курят, вон — в десяти шагах зыркают ненавистными глазами.

Господи, куда он девался? «Подождите!»

Остановился, вопросительно смотрит.

— Вы не можете! Вы… не смеете… бросить меня здесь. Они же убьют меня!

— Вы преувеличиваете… — повернулся, снова уходит. Господи, в конце концов я же не жениха за фалды хватаю, они же, эти призванные по зову трубы, застрелят меня не задумываясь.

— Стойте! Я с вами! Мне все равно, я боюсь!

Святая правда. Я первый раз в жизни успела испугаться насмерть.

— Я еду в Арск. — Смотрит… С насмешкой, что ли?

— Мне все равно. — Мне на самом деле совершенно все равно куда. Только бы отсюда…

— Прошу… — пропустил. Пошел чуть сзади и сбоку — с правой стороны. Ведь это — что-то означает. Что-то очень важное… Ладно, потом.

Спустились по лестнице, вышли на площадь, здесь митинговали — красные что-то сдали, белые — что-то взяли, революция в опасности, подошли к крестьянским телегам — их десятка полтора, возчики прислушивались к оратору, что-то обсуждали, в моем мозгу только одна мысль: скорее отсюда. Как можно дальше.

— В Арск? — это — возчику.

— Садитесь. Барышня с вами?

Оглядел с сомнением:

— Со мной. — Перевел взгляд. — А ведь вы правы, пожалуй…

Почувствовала — падаю: те двое, с перрона:

— Недоверие у нас. Давай бумагу. Сумлеваемся, значит.

Улыбнулся, рукой в карман:

— Грамотные?

Переглянулись:

— Здесь, в станции, — ЧК, пойдем — и чтоб к общему удовольствию. И ее, — повел рукой, — с собой возьмем.

— Ну, зачем же мы будем юную девушку таскать взад-вперед? Один пойдет со мной, второй покараулит до нашего возвращения. Согласны?

Согласились. Коротышка ушел, бородатый остался и, выплюнув окурок, начал старательно слюнявить новую завертку. В гимназии так делал сторож — видела многажды… Возница запахнул полы рванины (армяк? пальто?): «А эслив твой не вернется? Я, поди, двинусь?» — «Я те двинусь, — бородатый сверкнул глазом. — Не сдвинешься потом…»

Дальнейшее — в считанные мгновения: человек в мятой шляпе попросил прикурить, неуловимо повел рукой, бородатый (с тихим хрипом) навалился на телегу. «Ты, сирый, нишкни, а вы, барышня, пребывайте в покое. Сейчас вернется Алексей Александрович — и с Богом, ага?..» Шинель бородатого набухла красным, глаза остекленели, мне стало еще страшней. Возница все пытался что-то сказать и только громко икал. «Заткнись», — посоветовал мятый, в это время подошел «Алексей Александрович», улыбнулся: «Вас никто больше не обеспокоит, можете продолжать ваш путь. Вы ведь, кажется, в Петроград?» — «Я… не поеду». — «Что же?» — «С… вами». — «Как вам будет угодно», — посмотрел весело, с каким-то глубоко спрятанным смыслом — я почувствовала именно так. Выехали с площади, сразу же пошли деревянные скудные домики, потом поля. «Мятый» молча сбросил убитого. «Надо бы… того? — вмешался возница. — Мы здесь, значит, каждый день, почитай, ездим, что подумают, — на кого?» — «А на тебя. — Мятый показал желтые зубы. — Под микитки и — в дамки. А?» — «Ну все? Нашутился? — перебил Алексей Александрович. — Оттащи во-он в те кусты». Мятый беспрекословно поволок. «Меня зовут Алексеем Александровичем. К нему… (Мятый уже возвращался, стряхивая руки)… следует обращаться „Петр“. Без отчества. Ваше имя я знаю. Будем считать, что знакомство состоялось. Значит, вы дочь „красного“… Любопытно…» — Глаза у него смеялись. «Да. Отец большевик. Его арестовали. И сестру». — «Похожа на вас?» — «Да, очень, говорят, мы на одно лицо. Только она старше на четыре года». — «Значит, ей двадцать два… Как и Ольге». — «Это ваша… жена? Или невеста?» — «Угадали». Смех в глазах сразу пропал, такие глаза иногда бывали у отца — тоскливые, пустые… «Вы еще не раздумали? Не хотите нас… покинуть?» Перехватила взгляд «Петра». Свинцовые, плюмбум. [11] «Я останусь с вами».

Кто они? Не знаю… Они не красные; наверное, и не белые. Просто люди из прошлой жизни. Их несет ветром революции. И меня тоже несет этот ветер. Я ничего не знаю о судьбе отца и сестры. Мне почему-то кажется, что они живы, но когда я задаю себе вопрос: а если расстреляли? — сразу хочется плакать, и сразу грустная-грустная мысль (она впервые пришла мне в голову в день маминых похорон): а зачем? Слезы никого не вернут, ничего не изменят. Отец рассказывал, что в Румянцевском музее в Москве служит библиотекарем некто Федоров. Он утверждает: если весь мир, весь, без единого исключения — постепенно или сразу (это лучше) станет искренне, истово чтить своих умерших предков, станет заботиться об их могилах — начнется дело всеобщего воскрешения и через какое-то время мертвые воскреснут, а живые никогда больше не умрут. Это не следы скорби. Это — дело человеческое, это удивительная мечта, и невозможно представить, что было бы, если бы люди захотели… Но они не захотят. Никогда. И в этом их гибель, их смерть — рано или поздно. Отца и сестру арестовали, как же — отец и сестра большевики. Меня пытались убить, потому что я напомнила им дочь Николая Второго. Я не могу не увидеть здесь различия: одни преследуют политических противников, другие — ненавистный призрак.