Шрам
Шрифт:
Студенты проиграли три бутылки вина, горсть серебряных монет и парадную шляпу Лиса — будучи игроком от природы, он всё не желал признавать поражения своей команды и в конце концов взялся за дело сам; каждый бросок предварялся азартной торговлей, и скоро Лис лишился всех своих денег и добротного кожаного пояса.
Ничуть не смущённый Гаэтан проиграл бы, пожалуй, и отцовскую аптеку — если бы в этот момент на глаза ему не попался разомлевший, счастливый от всеобщего веселья и благодушия Эгерт.
— Эй, Солль! — вместо пояса Лис подвязывал штаны верёвкой. — Tы что же, за своих не играешь? Может, бросил бы разок, или монетки жалко?
Смущённо улыбаясь, Эгерт поднялся. В этот момент погрустневшие студенты, чьё поражение было несомненным и сокрушительным, действительно показались ему своими, почти что родичами; к тому же ему стало вдруг жаль замечательного Гаэтанового пояса.
Плечистый стражник с ремнём на волосах усмехнулся, подавая Соллю кинжал; Эгерт смерил взглядом расстояние до мишени, прищурил глаз — и в этот момент непостижимым образом в нём включился давно забытый, но по-прежнему безотказный механизм.
Рука сама взвесила кинжал, определяя центр тяжести; клинок ожил, крутнулся в Соллевой ладони, подобно ловкому зверьку, лезвие сверкнуло размазанной дугой — и с хрустом врезалось в самый центр нарисованного яблока.
В харчевне стало нa удивление тихо — из кухни выглянул изумлённый повар.
Солль улыбнулся, будто извиняясь; стражники удивлённо переглянулись, будто не веря глазам и проверяя, видел ли сосед то же самое или, может быть, померещилось во хмелю? Студенты — те просто застыли с вытянутыми физиономиями; всеобщее замешательство прервал Лис:
— А… как ты это делаешь, а? — поинтересовался он нарочито пьяным голосом.
Плечистый стражник решительно шагнул вперёд, потрясая кошельком:
— Ставлю золотой… По пять бросков, идёт?
Эгерт снова виновато улыбнулся.
Дальше всё пошло очень быстро. В тишине, прерываемой только приглушёнными аханьями публики да глухими ударами клинков о дерево, Солль получил обратно Лисовы пояс и шляпу, все проигранные студентами деньги и все монеты, выигранные плечистым у своих же товарищей. Глаза и руки Эгерта действовали самостоятельно, выполняя давно привычную и приятную работу; кинжалы плясали в Соллевых руках, оборачивались сверкающим веером, взлетали в воздух и вновь, как приклеенные, удобно ложились в ладонь. Он бросал их почти не глядя, как заведённый, и все они непостижимым образом стремились в одну и ту же точку — скоро в центре кривобокого яблока образовалась утыканная щепками дыра, а плечистый стражник с ремённой повязкой на волосах сказал уважительно:
— Клянусь Харсом… Этот парень не всю жизнь за книжкой штаны протирал, нет!
Наконец, азарт Эгерта иссяк — взглянув ненароком на кинжал в своей руке, он вдруг увидел в нём орудие убийства — и вздрогнул вдруг при мысли о рассечённой плоти. Впрочем, никто не заметил его замешательства, потому что студенческая компания уже оправилась от потрясения, и на смену ему пришло бурное веселье.
Солля окружили, жали руку, хлопали по плечу; по одному подходили стражники и с серьёзным видом заверяли в сердечном уважении. Пропивать выигранные деньги отправились в «Одноглазую муху»; за торжествующими студентами увязалась парочка девчонок, пленённых, по видимому, красотой и доблестью «белокурого Эгерта».
В студенческом кабачке чествование Солля продолжалось чуть не до полуночи; здесь Эгерт впервые увидел давнюю подружку Лиса — смазливую хохотушку по имени Фарри. Соскучившись по милому, девчушка то надувала обиженно губы, то кидалась Гаэтану на шею, то принималась напропалую кокетничать со всеми подряд, рассчитывая, по-видимому, вызвать ревность. Дело кончилось тем, что, извинившись перед Эгертом и перед всей честной компанией, Лис деловито сгрёб Фарри в охапку и поволок куда-то за сарай.
С этого момента вечеринка перестала интересовать Солля; с трудом отбившись от осаждавших его девчонок, он выбрался на тёмную улицу — и, едва завернув за угол, столкнулся с человеком в просторном плаще. Лицо плащеносца скрывал капюшон.
— Добрый вечер, Солль, — послышалось из темноты.
Голос был приветлив и принадлежал, без сомнения, Фагирре; Эгерт отшатнулся. За месяцы, прошедшие после его визита в Башню Лаш, Солль успел уверить себя, что братство потеряло к нему интерес и уже не хочет видеть в своих рядах; появление Фагирры явилось громом среди ясного неба.
— Вы удивлены, Солль? — усмехнулся под капюшоном Фагирра. — Рад сообщить вам, что первое испытание — тайной — вы успешно выдержали… Нам предстоит беседа — не лучше ли удалиться от шумного кабака?
Из «Одноглазой мухи» действительно доносились смех и крики, перемежаемые пьяными песнями; в этот момент разудалые звуки студенческой пирушки показались Эгерту родными, как памятная с детства колыбельная.
— Да, — пробормотал он невнятно, — конечно…
Взяв Солля под руку, Фагирра втянул его в какой-то переулок — Эгерт испугался, что и тут обнаружится вдруг потайной ход, ведущий в Башню Лаш.
Фагирра остановился — в темноте блеснули его белые зубы:
— Рад вас видеть, Солль, в добром здравии и состоянии души… У нас мало времени. Скоро, воля Лаш, мы станем соратниками, братьями — а пока знайте, что мир меняется, мир уже изменился. Люди слишком далеко ушли от Лаш — себе же на горе… Вы замечаете, Эгерт? Глупцы, глупцы… Городской судья всё так же прислушивается к советам Магистра — однако судья очень болен, и кто знает, как поведёт себя его преемник? Уже сейчас слышатся голоса, противоречащие воле Лаш… Себе на горе, Солль, всё это — себе на горе!
Эгерт слушал, не понимая и не пытаясь понять, только лихорадочно раздумывая, чего потребует от него Фагирра.
— Грядут испытания, Эгерт… Всех живущих ждут испытания, а какие — вы узнаете, пройдя обряд посвящения. Надо успеть, Эгерт… Успеть породниться с Лаш раньше, чем случится… то, что случится непременно. Вы встретите это с нами — и спасётесь, тогда как другие возопиют…
Служитель говорил всё быстрее и жарче, в темноте посверкивали его глаза; с каждым его словом Соллю становилось всё страшнее — будто бы над обычной, обыденной, привычной жизнью он разглядел вдруг распростёртые крылья мрака.