Шпион
Шрифт:
— Простите, Борис Васильевич. Вырвалось. Я не хотел вас обидеть. Но и вы меня поймите.
Наступила пауза, долгая, затяжная, и наконец Черкасов с презрением покачал головой и плюнул под стол — в корзину для бумаг.
— Тьфу ты, тля! Вот хотел хоть раз намылить тебе шею. Нет же! Снова ты выскользнул! Ух, Кантарович, поганое семя! Скользкий ты, как жаба во время случки.
Алек стоял перед ним, стиснув зубы. Он не мог допустить, чтобы столь тщательно подготовленный план издательства был сорван прихотью этого мужлана, однако возражать ему сейчас было бы неумно.
— Ладно, не гоношись, Алек Моисеевич, — то ли примирительно, то ли равнодушно махнул рукой Черкасов.
Алек вспыхнул:
— Но я не Моисеевич, извините. Я…
Черкасов опустил огромный кулак на стол.
— Все вы Моисеевичи! Живи, короче, пока. Но темы секретные не трожь! Не твоего пархатого ума дело! Понял?
Алек опустил глаза:
— Понял.
Затем, не поворачиваясь, попятился, нащупал дверь, открыл и кое-как вывалился в коридор. Закрыл дверь и огляделся по сторонам. В коридоре никого не было. Алек вобрал воздух в грудь, на мгновение замер и с чувством, смачно харкнул на дверь. Впрочем, тут же испугался и быстро-быстро размазал рукой плевок. И не успел Черкасов прислушаться к странным звукам за дверью, как Алек уже мчался в приемную ректора Рунге — аж через три ступеньки.
Гений
Вице-президент Академии наук и ректор Института кибернетической физики Илья Иосифович Рунге раскладывал на столе платежные ведомости, хотя вовсе и не ректорским делом было распределять премии и гонорары за напечатанные в издательстве работы его сотрудников. С недавних пор у терпящего системный крах института при почти полном отсутствии бюджетного финансирования появились собственные источники и статьи дохода. Прежде всего это произошло из-за лоббирования интересов коммерсантов, готовых на определенных условиях участвовать в научных программах, — из тех, кто еще верил в российскую науку и ее будущее, и из тех, кто вовсе в нее не верил, но готов был конвертировать уже заработанный научный капитал в твердую валюту. Приходилось считаться с первыми и мириться со вторыми.
Илья Иосифович поправил по очереди беретку, очки, галстук и почесал седую академическую бородку. Доходы от самостоятельной хозяйственной деятельности вовсе не росли, как хотелось бы, они скорее скакали как блошки. Но подскакивали все реже и реже и все ниже и ниже. В двери появилась секретарь.
— Илья Иосифович, к вам просится Кантарович.
Рунге посмотрел поверх очков на девушку и пожевал воздух вставными челюстями.
— Ну-ну. Приглашайте. И вот что… сделайте мне… нет, нам, чайку. Гостю можно без сахара. А мне положите и размешайте три… нет, два куска, — академик Рунге тоже не отличался расточительностью.
Через минуту секретарь внесла два стакана чая. Один хрустальный в серебряном подстаканнике, другой — обычный, с алюминиевой ложкой внутри, но без сахара. Вслед за ней в кабинет просочился и взволнованный Алек Кантарович. Он почтительно поклонился и тут же подсел к столу. Положил на стол папочку с бумагами и затараторил, не давая старику перевести дух:
— Илья Иосифович, доброго здоровья! Скажу вам честно и откровенно, это просто гениально. Ге-ни-аль-но! Ваша работа — украшение науки!
Рунге растерялся; последний свой труд он опубликовал в конце 1982 года. С тех пор так и не сподобился.
— О чем вы? — заинтересованно прокряхтел он. — Какая работа?..
— Как же, Илья Иосифович? — поднял брови Кантарович. — Ваш труд по охлаждению ракетных двигателей!
Рунге закряхтел и пожевал воздух. Новый зубной протез никак не хотел вставать на место и все еще притирался к челюстям. Он чмокнул.
— Да-да. Как же, как же. Помню. Ах, если бы не смерть вождя… — он мечтательно закатил глаза.
— Вождя?
Ректор вздохнул, оглядел кабинет и обнаружил стакан чая.
— Да-да… — Он потянулся и сладко хлебнул чайку.
— А какого вождя вы имеете в виду? — попытался поддержать беседу Кантарович.
Рунге досадливо покачал головой:
— Эх, молодой человек, я уже пережил всех до единого вождей! Владимира Ильича, Льва Давидовича, Иосифа Виссарионовича, Лаврентия Павловича, Георгия Максимилиановича, Никиту Сергеевича и, конечно же, Леонида Ильича. А после него вождей-то и не было. Так, не пойми что…
Академик опасливо оглянулся.
— Ну, разве что Юрий Владимирович что-то попытался…
На самом деле Рунге считал, что это была попытка с негодными средствами. Вместо крайне важной уже тогда либерализации науке и ему лично засекретили большинство тем и проектов. До сей поры разгребать приходится. Но говорить все, что он думает, вслух было необязательно.
— Но и Андропов со своей манией дисциплины палку перегнул… — сказал он главное, — явно перегнул…
Алек закивал головой:
— Вы совершенно правы, Илья Иосифович! Но ведь и сейчас — полное безобразие. Вот был я сегодня у Черкасова…
При одном упоминании имени зама по режиму старик насупился и стал машинально причмокивать неудобным протезом. Борис Васильевич, фактически навязанный ему министерством и Лубянкой, регулярно пытался вмешаться в научную деятельность института. Это раздражало.
— Что там еще? — поморщился он. — Бойцы невидимого фронта продолжают классовую борьбу?
Алек закивал и принялся объяснять:
— Что-то вроде этого. У нас горит план на следующий год. Необходимо утвердить. Точнее даже — подтвердить, — тут же поправился Алек.
Рунге поджал губы. Алек Савельевич очень своевременно поправил себя. Академик хоть и был почти в маразматическом состоянии, но четко знал, что утверждать имеет право только научный совет и он, бессменный ректор института. Любая попытка присвоения этих полномочий расценивалась им как недружественный шаг. Со всеми вытекающими…
— Так, — сурово прокашлялся он, — и что же вы хотели подтвердить?