Шмагия
Шрифт:
— Прибежал ни свет, ни заря, меня разбудил… Давай про какую-то берегиню орать! Руками машет, ветряк ветряком. Мало что по стенам не скачет, дурила. Я и решил, мастер колдун: берегини по вашей части…
Швеллер ловко повесил масляный фонарь, который принес с собой, на крюк в стене. Разговаривая, кожевник глядел отнюдь не на колдуна, а на Фортуната Цвяха. Оценивал, щурился. Мол, что за гуся мастер Андреа в дом ночью привел? Под конец тирады кивнул своим думам, отвел взгляд. Колдун — человек серьезный, кого ни попадя тащить не станет. Раз пригласил — значит, надо. И более гостем подчеркнуто не интересовался.
Янош же вообще не обратил на Цвяха внимания.
И напрасно.
— Что ж ты, стервец, творишь?! Из дома удрал?! Об отце подумал?!
— Сдурел?! — вытаращился Кручек-младший на «ровесника».
— Ах ты, башка твоя дубовая…
Тело и замашки юнца взяли-таки свое: Фортунат взбесился. Шальная кровь ударила в голову. Подскочив к Яношу, Цвях влепил парню звонкую оплеуху. Янош пошатнулся, чуть не упав, но устоял и в ответ съездил охотника на демонов кулаком по роже, расквасив нос. Быть бы изрядной драке, если бы мастер Леонард и мастер Андреа, знатные миротворцы, не поспешили скрутить «подопечных». Словно по уговору, два здоровяка согнули худосочных драчунов в бараний рог, показали им кузькину мать и растащили по углам.
— Пустите! Я этому крысюку сейчас пшена натолку!…
— Пустите, коллега! Поговори мне, сопляк! Отец тебя дома ремнем…
Оба рвались продолжить выяснение отношений. Однако случаются казусы, когда телесная сила решает исход дела. Вырваться ни магу, ни шмагу не удалось.
— Да кто ты такой, крысюк белобрысый?!
— Ремнем! По заднице! До крови!
— Пасть заткни! Еще раз отца моего помянешь… И тут Фортунат внезапно успокоился.
— Коллега, сделайте любезность, перестаньте крутить мне руки. Все, проехали. Я хочу достать платок — у меня идет носом кровь. Хорошо врезал, сопляк… научился в бегах…
Мускулюс отпустил венатора. Тот уселся на стул, запрокинул голову и принялся промокать кровь батистовым платочком, извлеченным из кармана.
— Холодненького бы… водички… Янек, сбегай к колодцу!
— Меня-то откуда знаешь, балбес? — с подозрением осведомился Янош. Но вырываться перестал. Воинственный пыл угас. На щеке парня, обласканной Цвяхом, расплывалось багровое пятно: от скулы до подбородка. Такой себе односторонний стыдливый румянец.
— Вопросы здесь задаем мы! — ответил за охотника Мускулюс, чудом сдерживая хохот. — Ты, кажется, хотел поделиться новостями?
— При этом гаде не буду! — набычился Янош.
— Будешь, молодой человек. Еще как будешь. Этот гад… хм-м… этот славный отрок, — вспомнив манеры лейб-малефактора Нексуса, колдун ехидно покосился на Цвяха, — мой напарник. Судя по итогам, вы с ним квиты. Мастер Леонард, сделайте милость, отпустите юного нахала. Иначе ему будет трудно каяться.
Швеллер разжал медвежьи объятия. Показал парню огромный кулак: смотри, мол, у меня! Второй стул отчаянно заскрипел под кожемякой. Янош вздохнул полной грудью, как перед броском с кручи в реку. Парень изменился: собранный, жесткий. Деловито пригладил волосы, одернул рубаху. Во взгляде больше не таилось панического ужаса. Словно явился на доклад с важным сообщением.
— Я ее встретил дней десять назад. В лесу.
Он бежал не из дома. От жалости и сочувствия бежал он.
Рай, похожий на ад. С детства, с того дня, когда взрослые дураки выдумали себе особенность маленького, самого обычного Янека. Заискивающий, влажный взгляд отца. Бодряческие шуточки дяди Фарта. Умиление прислуги: так радуются проказам слабоумного. Терпение отцовских коллег. Равнодушная покорность, с которой они выслушивали больного мальчика. Восторг друзей с возрастом оборачивался зевотой. Скука пятнала лица вчерашних товарищей по играм. И самое ужасное: клятва отца и дяди Фарта. Они думали, Янек — дитя. Думали, он ничего не понимает. Не видит, как клятва сжигает обоих день за днем, год за годом. Взрослые, любимые дураки.
Больше всего на свете Янош Кручек боялся, что близкие ему люди однажды добьются успеха.
Вылечат.
Выжгут каленым железом сердцевину, оставив дерево сохнуть на косогоре.
Учитель, скрытый в парнишке, учил не только сверстников или случайных встречных. Этот учитель-невидимка мало-помалу перекраивал Кручека-младшего на свой лад. Выглядывал из глаз, становящихся в такой момент спокойно-упрямыми. Осаживал сердце в минуты страха. Отводил руку в миг удара — или, напротив, бил без промедления, не по-детски жестоко и точно.
Дороги приняли беглеца, раскрыв пыльные объятья. За месяц до дня рождения, когда ему должно было исполниться четырнадцать, Янош собрал дорожный мешок и покинул столицу. Он понимал, что при возможностях отца отыскать блудного сына — плевое дело. Он понимал, что отец искать не станет. И был благодарен доценту Матиасу за это. Взращенный в достатке, парень легко принял нищету. Взгляды прохожих были лишены жалости. Сверстники дрались или звали к костру, но не сочувствовали. Толстые тетки у ворот домов подавали кусок хлеба или гнали прочь, но не тянули за спиной: «Бедная деточка…» И — никакой клятвы спасти, вылечить, обкорнать по знакомым лекалам.
Он был счастлив.
Дети на улицах легко откликались на призыв к игре. Он знал, как заставить цвести мертвую сливу в зимний день. Он умел вызвать фей, танцуя с крылатыми шалуньями сарабанду. Он превращал замарашек в красавиц, а сопляков — в изящных кавалеров. Фонари-солнца горели в ветвях. Цветные ленты вставали из травы, распускаясь георгинами и розами. Ленты качались змеями, распевая сирвенты и лэ. Тыква делалась каретой, мыши — белыми рысаками, дочери сапожников становились принцессами, засыпая в хрустальном гробу от чужого коварства, и спешил к ним отважный принц — внук мельника из Гниловражья.
Он видел все это, потому что все было именно так.
Дети видели, потому что верили ему.
Потом детей забирали родители. Подозрительные, любящие, заботливые папы и мамы. Взрослые не верили, если не могли пощупать руками. А объяснения Яноша их смешили или раздражали. Его гнали, и он шел дальше. Смеясь, размахивая руками, пританцовывая. Он знал силу своих чар, не огорчаясь общей слепоте. Он видел, как за его спиной феи тают розовым дымком, цветы сливы — голубоватым, тыква-карета — мареновым, и разноцветный дым струится к небу. Впитывается без остатка. Ну и славно.