Чтение онлайн

В это мгновение снова включается машина для сухого льда, и фигуру медиума окутывает густое облако.

Когда туман рассеивается, Баба сидит со скрещенными ногами на мате и напевает заклинания на языке, очень близком к санскриту. Луч прожектора меняет свой белый цвет на красный. Медиум постепенно умолкает и закрывает глаза. На его лице разливается выражение безмятежности. В конце концов он полностью цепенеет, словно впадает в состояние транса.

Внезапно сцена озаряется яркой вспышкой, и в зал улетает длинная струйка белого дыма. Зрители дружно ахают.

— Порох для фейерверков! — усмехается Мохан Кумар.

Точно так же внезапно начинает крутиться колесо деревянной прялки. Кажется, оно делает это само по себе, ведь Баба продолжает сидеть на расстоянии добрых шести футов. На глазах у завороженной публики колесо вращается все быстрее и быстрее.

— Наверно, Вир Бади держит пульт управления, — бормочет Мохан Кумар.

Рита его не слушает. Она перегнулась вперед и неотрывно смотрит на сцену, вцепившись руками в подлокотники кресла.

Между тем очки и дорожный посох тоже приходят в движение и медленно приподнимаются над полом. Они взмывают все выше к потолку в согласованном, нарушающем законы гравитации танце. В зале слышны изумленные вздохи.

Мохан Кумар ощущает неприятное покалывание в ладонях.

— Да они на леске подвешены к потолку, — высказывается он не вполне уверенным тоном.

Рита попросту наблюдает, разинув рот.

А колесо издает резкий скрежет и замирает. С грохотом валится на пол дорожный посох. Очки летят за ним и разбиваются вдребезги.

В зале тишина. Кумару начинает казаться, что Баба уснул. Потом все тело медиума сотрясают жестокие непроизвольные судороги.

— Боже, я не могу на это смотреть, — всхлипывает Рита.

И в эту секунду раздается голос, подобного которому Мохан Кумар никогда не слышал:

— Я покорно прошу прощения за столь долгую задержку. Должен сказать, что в этом нет ни моей вины, ни чьей-либо из живущих на свете людей.

Вопреки скрипучим ноткам звучный и гулкий голос непонятным образом трогает душу. Принадлежит ли он женщине или мужчине, сказать невозможно. Слова вроде бы слетают с уст медиума, однако говорит их явно не он.

Над залом повисает мертвая тишина. Зрители ощущают себя во власти сверхъестественной силы, обладателя которой нельзя ни увидеть, ни до конца понять.

— Не относитесь к моему выступлению как к цирковому шоу. Я не дрессированное животное, а один из вас. И сегодня буду говорить с вами о несправедливости. Да, о несправедливости, — продолжает голос. — Я всегда утверждал, что Истина и Ненасилие — это два моих легких, однако что есть отрицание насилия? Оружие храбрых, а не щит для труса. И когда верх берут силы несправедливости, подавления себе подобных, тогда долг храброго человека…

Предложение остается незаконченным. В заднюю дверь врывается бородатый мужчина в просторных белых куртах-пиджамах. Его длинные черные волосы спутаны, глаза сверкают сверхъестественным блеском. Он проворно бежит через зал, а следом гонятся двое полицейских и размахивают дубинками. Нежданное вторжение заставляет Агхори умолкнуть.

— Это издевательство! — восклицает бородач, достигнув сцены и остановившись прямо перед Кумаром. — Как вы посмели осквернить великое имя своим продажным спектаклем? Бапу принадлежит всем нам. А вы превратили его в марку шампуня или зубной пасты! — гневно кричит он медиуму.

— Сэр, успокойтесь, пожалуйста. Не надо нервничать. — На сцене будто по волшебству, как белый кролик из шляпы, возникает Вир Бади. — Мы разберемся с этой ситуацией, а пока — рекламная пауза, — объявляет он в зал, ни к кому конкретно не обращаясь.

Протестующий даже не смотрит в его сторону. Вместо этого он достает из-за пазухи черный револьвер и, крепко сжимая в руках, направляет на медиума. Громко сглотнув, Вир Бади поспешно удаляется за кулисы. Полицейские, похоже, остолбенели. Зрители тоже словно парализованы.

— Вы еще хуже, чем Натхурам Годзе, [15] — заявляет бородач. (Агхори-баба по-прежнему сидит закрыв глаза; только грудь часто-часто вздымается, точно ему тяжело дышать.) — Тот просто убил тело Балу. А вы глумитесь над его духом. — И, не вдаваясь в лишние разговоры, выпускает в садху [16] три пули подряд.

Грохот от выстрелов перекатывается по залу могучей океанской волной. На сцене сверкает новая вспышка. Агхори-баба роняет голову на грудь, и его шафранная курта багровеет.

В зале начинается столпотворение. Проходы между рядами оглашаются воплями: это люди в панике устремились к дверям.

— Помогите! Мохан! — визжит Рита и пытается вырвать сумочку у напирающих сзади людей, однако нахлынувшая толпа рассерженной рекой сметает ее и несет к выходу.

Кумар остается сидеть в кресле, оцепеневший, потерянный. Его лицо задевает что-то мягкое, как ватный комок, но при этом склизкое, словно брюхо змеи.

— Да-да, сейчас пойдем, рассеянно говорит он Рите, которой уже и след простыл.

Губы не успевают сомкнуться: непонятный предмет со скоростью молнии проникает в рот. Мужчина непроизвольно давится, и что-то скользит по его пищеводу в желудок. На языке неприятное послевкусие: так бывает, если нечаянно проглотить насекомое. Мохан кашляет и плюется, чтобы избавиться от горечи. Сердце вздрагивает, по спине пробегает легкий озноб, и вдруг все тело охватывает огонь. Пульсирующая, искрящаяся энергия пронизывает его целиком, от мозга до пяток. Невозможно сказать, откуда она взялась: изнутри ли, снаружи, снизу ли, сверху — определенного источника нет, но странная сила бушует в нем подобно смерчу, ввинчиваясь в самые глубины сознания. Кумара всего трясет и колотит, словно в припадке бешенства. И тут появляется боль. Ощущение мощного удара по голове — это только начало. Следом за ним тупой клинок вонзается в сердце, и чьи-то гигантские руки стискивают грудь, калеча внутренности. Страдания так нестерпимы, что Мохан мысленно прощается с жизнью. Его мучительные вопли бесследно тонут в ужасном шуме вокруг. Перед глазами одно сплошное мельтешение. Люди с криками падают, спотыкаясь друг о друга… А потом все чернеет…