Чтение онлайн

Они сняли с мужчины обледеневшую верхнюю одежду, шапку, сапоги и принялись растирать его снегом. Когда дошел черед до лица, Орнелла не сдержала изумленного восклицания, узнав в пришельце Виалату — своего коллегу по театральной труппе.

— Ты с ним знакома? — спросил Фурнеро.

— Это актер из нашей труппы.

— Растирай до тех пор, пока он не почувствует боль от снега.

Изможденный, заросший густой седой бородой, трагик Виалату дышал прерывисто, почти задыхаясь, но растирание пошло ему на пользу. Он стал что-то бормотать, потом едва слышно заговорил монотонным голосом:

— Он бредит?

— Думаю, что нет, доктор.

— Ты поняла, что он декламирует?

— Это из «Серториуса», запрещенной пьесы Корнеля, которую он мечтал сыграть.

— Странное место, чтобы думать о театре, но, по крайней мере, его мозг работает лучше, чем пальцы. Растирай дальше, девочка моя, и скажи ему что-нибудь такое, чтобы он ответил тебе.

Орнелла взяла в руки новый ком снега, и, растирая пальцы актера, зашептала ему на ухо:

Трагик Виалату открыл оттаявшие вблизи тепла веки, повернулся лицом к бывшей партнерше и, не выказывая удивления, с серьезнейшим видом ответил:

— Но волю деспота ты все же выполняешь…

Фурнеро прервал его, чтобы влить между потрескавшихся губ актера немного теплой розоватой юшки, в которой варилось лошадиное сердце.

Все четыре дня, проведенные в Смоленске, Наполеон не покидал дома, выбранного для императорской резиденции. Дом оказался неповрежденным и уютным. В его погребах и на кухне нашлось достаточно места для хранения съестных припасов, которые доставлялись прямо из Парижа. Осознавал ли Наполеон положение, в котором оказался? Он не показывал своего огорчения по поводу неудач армии, в дороге почти не выходил из кареты, ел досыта, причем ему подавали те же блюда, что и в Тюильри. Ближайшее окружение не пыталось развеять его иллюзий. Маршал Бертье и главный интендант Дарю выглядели бодро и держались молодцами. Лишь префект Боссе из-за подагры ковылял на костылях.

Коленкур отдал распоряжение ковать верховых и пристяжных лошадей на подкову в три шипа. Восстанавливались полки: им недавно была выдана одежда на меху и мясо. На следующий день император вместе с гвардией собирался покинуть Смоленск. Поскольку Минская дорога шла через лощины и узкие овраги с крутыми склонами, нужно было выдвигаться без промедления, чтобы в пути не попасть в снежные заносы. Следом Смоленск покинет вице-король Евгений Богарне, потом маршал Даву, а отход их войск будет прикрывать арьергард под командованием маршала Нея.

Себастьян вошел в кабинет императора. Он принес ему текст 28-го бюллетеня: «За время ненастья, которое установилось с 6 ноября, мы потеряли 3000 тягловых лошадей и уничтожили около сотни зарядных ящиков…» Наполеон бегло просмотрел текст до последней фразы: «Здоровье императора никогда не было таким прекрасным», подписал бюллетень на поднесенном слугой письменном приборе, после чего вызвал главного интенданта Дарю с докладом о распределении продовольствия.

— Гвардия уже получила пайки, сир.

— Хорошо. А другие?

— Еще нет, сир.

— Почему, черт возьми?

— Склады недостаточно обеспечены.

— Лгун!

— Сожалею, сир, но это так.

— Как же так, Дарю! Мы держим здесь двухнедельные запасы продовольствия на сто тысяч человек.

— У нас нет и половины, сир, и кончилось мясо.

— Сколько человек состоит на довольствии?

— Меньше ста тысяч, намного меньше…

— Гвардейцев?

— Годных к службе — пять тысяч.

— Кавалеристов?

— Верховых — тысяча восемьсот.

— В полках?

— Около тридцати тысяч.

Император с дрожащими от гнева губами принялся кружить по кабинету; остановился, сунул в нос щепотку нюхательного табаку, швырнул табакерку на пол и закричал:

— Привести сюда того негодяя, который отвечает за поставки продовольствия!

Наполеон остался наедине с главным комиссаром смоленских складов. Секретари, прислуга, дежурные гренадеры еще долго слышали крики и угрозы его величества, а также рыдания провинившегося.

В развалюхе неподалеку от Смоленска не осталось дров, чтобы поддерживать необходимый для выживания огонь. Надо было идти дальше, искать еду и более подходящий кров. Пока доктор Фурнеро, Орнелла и остальные члены шайки собирали пожитки, один из них, отодвинув заборный щит, вышел из хибары, чтобы оглядеться вокруг, но быстро вернулся и, схватив Фурнеро за край огромной медвежьей шубы, закричал: «Mira! Mira! Las puertas!» [9]

Доктор натянул перчатки. Толпы людей со всех сторон стекались к распахнутым городским воротам. Не будь глубокого снега, в котором они увязали на каждом шагу, люди Фурнеро вряд ли смогли бы найти в себе силы, чтобы броситься вперед и опередить толпу. Колючий морозный воздух пробирал до костей. Зажатые со всех сторон, они с отрешенным видом машинально шагали по снегу, полагаясь, как охотники, на свое чутье. Император с гвардией недавно отбыл в направлении Минска, штаб тоже готовился к отъезду, а слуги распродавали бордо из императорского погреба по двадцать франков за бутылку. Офицеры не могли, да и не хотели наводить порядок. Солдаты и гражданские беженцы, одержимые чувством голода, пошли на штурм складов, в которых в ожидании распоряжений вышестоящего начальства забаррикадировались продовольственные комиссары.