Чтение онлайн

– Отчего же тогда разорились славянские города? – прищурился Горазд.

Ицхак засмеялся и отставил кубок в сторону.

– У тебя есть ценный дар, ган, который редко встречается в людях, – ты любое слово подвергаешь сомнению. Люди обычно падки на посулы, а того не понимают, что посулы в мошну не положишь. Разоряли мы славянские города по приказу кагана, ибо в богатстве этих городов сила божьих ближников.

– А иной силы ты за ведунами не видишь?

– А в чем та сила? – удивился Ицхак.

– В правде славянских богов.

– Бог один, Горазд, и он на моей стороне.

– И в чем же правда твоего бога?

– Правда в том, что люди должны жить по заветам, моим богом установленным, и всем, кто против его ряда идет, не будет в жизни удачи.

– А за соблюдением божьих заветов следить будете вы, иудеи?

– Так ведь нет у Бога народа ближе, чем мы, – добродушно улыбнулся Жучин. – Кому, как не нам, судить о его правде. Ты ведь за ведунами и волхвами признаешь право суда? А чем, скажем, князья Яромир и Всеволод лучше ганов Митуса и Горазда?

– Они право суда унаследовали от отцов и дедов, – нахмурился Горазд. – Родовые старшины и простолюдины признают это право за ними.

– Признают, да не все! – напомнил Ицхак. – Старшина скифских и славянских родов в Хазарии уже в немалом числе поклонилась моему Богу.

– Из выгоды поклонилась! – в сердцах воскликнул Горазд.

– Так ведь выгода правит миром, – удивился его горячности Ицхак. – Если все это поймут, то людям много проще станет жить. Взять хоть бы тебя, ган, ты ведь в Берестене обосновался не по правде славянских богов, а по выгоде. И выгода эта не только твоя, но и городских обывателей. А если бы на градский стол взошел боготур Рогволд, то многим бы солоно пришлось от его буйного нрава. Вот тебе правда славянских богов, и вот тебе правда моего Бога. И по правде моего Бога ты кругом прав, Горазд, ибо в князья ты больше годишься, чем боготур Рогволд.

В словах Ицхака была большая доля истины, и даже не потому, что он на сторону Горазда стал, а просто никудышный князь получился бы из Рогволда. Это знали все: и городские обыватели, и княжья дружина, и даже Великий князь Всеволод, но тем не менее прав у боготура было больше, чем у гана. Причем прав, не самим Рогволдом заслуженных, а перешедших к нему от предков. Но ведь не всегда правы те, кто утверждает, что от хорошего семени не бывает худого племени. И боготур Рогволд тому подтверждение.

– Этак по правде твоего бога, Ицхак, будут порушены не только боготурские права, но и ганские, – охладил сам себя ган Горазд. – Тоже ведь перешли они к нам от отцов и дедов.

– Так ведь право – это только возможность, Горазд. И если бы не хватило у тебя силы и ума отстоять свое, то ты так бы и остался в мелких прислужниках при сильных мира сего. И поделом. Правда моего Бога в том, что правота всегда остается за сильным. Если способен взять, то возьми, а если не способен, то и жаловаться не на кого.

– Если каждый начнет свое хотение силой утверждать, то никакого порядка на земле не будет.

– Это если под силой понимать меч, – возразил Ицхак, – а если ум и золото, то о лучшем порядке и мечтать нельзя. А что до буйных, которые хватаются за меч без нужды, то на них нужна управа в лице кагана.

– А что, если каган, пользуясь своей силой, начнет усмирять не только буйных, но и всех прочих?

– Не начнет, – покачал головой Ицхак, – разве что совсем ума лишится. Умные и богатые – опора каганской власти. Держаться она будет только их стараниями.

– Твоими устами да мед бы пить, – усмехнулся Горазд. Тем не менее Горазду понравились рассуждения Жучина.

Ган ощущал в себе силу, а вот прав у него пока было маловато. Что же касается каганской власти, то ничего хорошего Горазд от нее не ждал. От безраздельной власти люди как раз и лишаются разума. И лучше будет для всех, если власть Битюса будет ограничена ганским приговором.

Жучин уже покинул гридню, а ган Горазд все путался между расписанных мазилкой стен, решая трудный для себя вопрос. Хотя, в сущности, выбор свой он уже сделал, захватив стол в этом граде. Оставалось только подождать, как оценят его шаг славянские боги и насколько им придется по душе ганская выгода.

– Сорока! – крикнул Горазд в приоткрытую дверь. Шустрый соглядатай немедленно возник на пороге. Горазд нисколько не сомневался, что Сорока подслушивал у дверей, но пенять ему за это не стал. Служба такая была у расторопного негодяя. На эту службу сам Горазд его нанял, да еще и положил немалую плату. Была, правда, опаска, что продаст его Сорока либо Жучину, либо Митусу, но с такой возможностью приходилось мириться, ибо найти другого такого проныру непросто.

– Женка к Жучину пожаловала, – сразу же от порога зачастил Сорока. – Станом пряма, ликом смугла, годами нестара.

– Может, по срамному делу зашла она к богатому купчине?

– Очень может быть, – согласился Сорока, – только сдается мне, что я ее уже видел у нас в детинце. С хазаром Гаюном она шепталась о чем-то. В этот раз заявилась не одна, отрок при ней. Осташ признал этого отрока за своего братана и повел на постоялый двор угощать вином.

– Шатуненок?! – удивился Горазд.

– Мы на него сети ставили по всем весям, – продолжал Сорока, – а он, вишь, сам пожаловал.

Вот ведь новость так новость! Горазд не знал, радоваться ему или огорчаться. Хорошо, конечно, что шатуненок объявился, но плохо, что привела его с собой хорошая знакомая Жучина. По всему видно, что Ицхак озаботился Листяниными схронами. Делиться золотом с купцом Горазду не хотелось. Хотя о дележе думать еще рано – Листянино богатство еще нужно взять.

– С шатуненка и Осташа не спускай глаз, но пирушке их не мешай. Пусть отроки примут побольше браги, глядишь, у шатуненка развяжется язык. Приставь к ним человека поразумнее. За женщиной тоже проследи.

В ложницу Горазд отправился неохотно. Хотя время было позднее, но ни ко сну, ни к утехам душа его не лежала. Да и жену свою, дочь Твердислава, он не жаловал. Нельзя сказать, что совсем плоха Злата, но и до белой лебеди ей далековато. Разве что войдет со временем в тело, а пока что от капризной худышки Горазду одни огорчения.