Шапка
Шрифт:
– Чепуха!
– отозвался Бромберг.
– Тем более что я никакими шапками не заведую,- с кроткой улыбкой заметил Каретников.
– Совершенно ясно,- закончил свою мысль Соленый,- что Рахлин действовал не сам по себе, а по прямому заданию врагов нашей литературы, врагов нашего строя.
– Правильно!
– согласился Черпаков.- Это не хулиганство, а террор. Причем террор политический. За такие вещи у нас раньше расстреливали, и правильно делали.
На этом Ефим записывать прекратил. Он положил блокнот на свободный стул рядом с собой, посмотрел сначала на Черпакова, потом на Лукина, потом на Каретникова, заодно обнаружив, что человек в сером уже исчез, а на его месте сидит блондин и причесывается.
Ведя себя последние дни вызывающе, Ефим готовился к разным неприятностям, но все же не к таким обвинениям. Он вдруг испугался, задрожал и помимо своей воли стал лепетать, что товарищи его не так поняли, что он не действовал по чьему-то заданию, а совершил свой поступок, который признает безобразным, исключительно в состоянии аффекта. Потому что, будучи восемнадцать лет членом Союза писателей и написав одиннадцать книг, причем все одиннадцать о хороших советских людях, о людях мужественных профессий...
– Зачем вы нам все это рассказываете?
– проскрипел голос Лукина.
– Виляет!
– радостно отметил Черпаков и стал надвигаться на Ефима.- Крутит хвостом, заметает следы. Вот она, сионистская тактика!
– Молчать!
– вдруг закричал Ефим и топнул ногой.
– А с чего мне молчать?
– Черпаков, надвигаясь, расплывался в наглой улыбке.- Я не для того сюда пришел, чтоб молчать.
– Молчать!
– повторил Ефим. Он вдруг весь сжался, задрожал, выпустил вперед руки.- Молчать!
– закричал еще раз и кинулся на Черпакова.
И тут произошло невероятное.
Черпаков вдруг испугался, побледнел и с криком: "Он меня укусит!" полез под стол Лукина. Лукин растерялся и, выкрикивая: "Виктор Петрович, Виктор, ты что, с ума сошел?" - стал отталкивать Черпакова ногами. В это же время Ефим тоже нырнул под стол. В нем проснулся охотничий инстинкт, и он действительно хотел укусить Черпакова, но, когда нагнулся, с ним что-то случилось. Во рту появился сладкий привкус. Затем перед глазами возникла вспышка, какие бывают в процессе электросварки. Одна, другая, третья... Вспышки эти, следуя одна за другой, слились, наконец, в общее великолепное сияние, а тело стало утрачивать вес.
Обратившись в белого лебедя, Ефим выплыл из-под стола и начал набирать высоту, а члены бюро все удалялись и удалялись, задирая головы и глядя на Ефима с широко раскрытыми ртами.
Ефима доставили в реанимационное отделение Боткинской больницы. В диагнозе сомневаться не приходилось - инсульт с потерей речи и частичным параличом правой руки.
– Положение серьезное,- сказал Кукуше молодой врач с рыжими прокуренными усами и сам весь пропахший табачным дымом. Видимо, ему показалось, что она не оценила сказанного, и он, подумав, добавил: - Очень серьезное.
– А что я могу для него сделать?
– спросила Кукуша растерянно.
– Вы?
– Врач усмехнулся.- Вы можете только стараться его не беспокоить.
– Да-да,- закивала Кукуша,- я понимаю. Ему сейчас нужен полный покой и положительные эмоции.
– Покой - да,- сказал доктор, закуривая дешевую сигарету.- А эмоции... пожалуй, ему сейчас лучше обойтись без всяких эмоций. Без плохих и без хороших.
Кукуша с врачом, однако, не согласилась, в лечебную силу положительных эмоций она верила безгранично.
Когда ее вместе с Тишкой допустили к больному, она его узнала с трудом. Он весь был опутан какими-то трубками и проводами, а голова от макушки до подбородка замотана бинтами, отчего он казался похожим на пришельца из других миров.
Жена и сын - оба в застиранных казенных халатах - сидели у постели больного, безразлично смотревшего в потолок.
– Врач сказал, что ничего страшного,- говорила Ефиму Кукуша.- Все будет хорошо. Тебе, главное, не волноваться. А у нас все в порядке. Между прочим, вчера звонили из "Молодой гвардии" и сказали, что рукопись твою заслали в набор. А еще пришло письмо от директора "Ленфильма", сценарий отдан в режиссерскую разработку Ну, что еще? Да, белье из прачечной я получила. У Тишки тоже все хорошо. Правда, Тишка?
– Все хорошо,- подтвердил Тишка.
– А что тебе сказали про твой реферат?
– Ничего особенного,- сказал Тишка.- Сказали, что опубликуют в ученых записках.
– Скромничает,- сказала Кукуша.- Академик Трунов сказал, что реферат стоит иных пухлых докторских диссертаций. Так же он сказал, а, Тишка?
– Да, сказал,- кивнул Тишка.
– Так что у нас все хорошо, ты не волнуйся, ты лежи, выздоравливай. Как только тебе можно будет есть, я тебе принесу чего-нибудь вкусного. Хочешь бульон! А может, тебе чего-нибудь сладкого? Или, наоборот, кисленького? Хочешь, я тебе сделаю клюквенный морс? Нет? Ну а чего ты хочешь? Если не можешь говорить, ты мне как-нибудь дай понять, чего ты хочешь.
Ефим поморщился и промычал что-то нечленораздельное.
– Что?
– переспросила Кукуша, наклоняясь к нему.
– Саску!
– Что? Что?
– Кукуша оглянулась на Тишку, тот молча пожал плечами.
– Что ты сказал? Ну, постарайся, ну, попробуй сказать более внятно.
– Фафку,- сказал Ефим.
– Ах, шапку!
– догадалась Кукуша. И обрадовалась: - Ты еще хочешь шапку! Значит, у тебя есть желания! Значит, ты еще ничего. Ты выздоровеешь! Ты поправишься. А шапка будет. Обязательно будет. Нет, ты не думай, я не пойду ее покупать. Я их заставлю. Они тебе принесут. Лунин лично принесет, я тебе обещаю.
В палату вошла пожилая медсестра с набором шприцев.
– Ну все,- сказала она тихо.- Прием окончен. У нас с Ефимом Семенычем процедуры.
Я слышал, что Кукуша прямо из больницы поехала к Лукину, который принял ее с большой неохотой. Страстно попрекая генерала, она требовала от секретариата в порядке хотя бы частичного искупления вины все-таки выдать шапку ее больному мужу.
– Он находится в критическом состоянии и нуждается в положительных эмоциях, - сказала Кукуша.
Генерал сидел с каменным лицом, давая понять, что проявлений ложного гуманизма от него ждать не следует.