Чтение онлайн

Понятно. Дурак бы не понял. Я понял!

– Что за «кобра»?

– А у Наташки была. Я к тебе заходил. Она смотрит… Очки – во… Как две фары. И смотрит не на тебя, а сквозь. Смотрит и молчит. Сразу отлить хочется. Кобра! А Наташка и рада, что есть перед кем форсом козырнуть…

Она сказала, что какой-то отцовский то ли друг, то ли родственник появился. Что ты в командировке… Звоню тебе – не отвечаешь. Вызов проходит, а ты трубку не берёшь. Уехал, ничего не сказал. Хорошо, что за тебя на стоянке сообразил убраться, а то бы… Сам знаешь. Им только бы поорать.

А ты бабки суёшь…

А Вовка тоже волнуется. Может, бросишь сумку и к Вовке? А?..

Дай закурить?

– Нет, Серёга. Домой хочу. Не курю пока. Пока ехали – напарник достал. В машине не даёт курить, а через каждый час: «Если курить хочешь – я остановлю. Постоим у обочины. Перекурим». Неудобно как-то было. Поотвык. А начинать, вроде, и не к чему.

– Ну, ты даёшь! А я вот не в жись! Даже и пробовать не буду.

Ты это… если они тебе не очень бабки нужны – давай. Я, знаешь, отдам!

У меня ещё утром были. Хотел шапку новую купить завтра на рынке, холода впереди. А утром встал – эти уже квасят. «Где мои деньги», – говорю. «Выпали из куртки. Я подняла. Мне за свет платить надо. Своим компьютером нас по миру пустишь». И этот сидит, ухмыляется. Жлобьё! По карманам ещё лазят… Что за люди?!..

– Возьми, – Пашка опять протянул купюру, – считайте с Вовкой, что я проставился с работы. Давайте в воскресенье увидимся. А Вовке скажи, что с тебя тоже проставон. За стоянку. Некогда мне будет на неё ходить – забирай. А с него за магазин. Пусть вместо меня в магазине работает».

– Гонишь? – Серёга даже присел.

– А мне надо? Понадобится – вернёте.

– А то?

Вовка обрадуется. Рядом с домом… Вообще… Дела! А платят-то у тебя на работе как? Чё, вообще, и откат не будешь брать за стоянку?

– Не буду.

– И с Вовки?

– Дурак ты, Серёга. Я когда брал-то?

– Ну, ты даёшь. Платят-то тебе как?

– Нам с Наташкой, думаю, хватит.

– Наверное, если судить по твоему прикиду. Что коцы, что фофан…

Ладно! Я так! Звони!

…Наташка открыла дверь, как только Пашка к ней подошёл.

– Пашка-а-а-а… – она повисла на шее и затихла.

– Ты чё? Не маленькая, тут тебя на шее носить, – Пашка прошёл в дом, неся на шее сестру.

– Па-а-а-шка! Ты бы только знал, как я соскучилась. Ты бы только знал! Я каждый вечер ревела, как дура. Телефон у тебя не отвечает. Дядя Петя говорит, что вы далеко и телефон там может не работать. Пашка! Как я соскучилась!

Тут такое… Тут такое… Пашка! Тут столько всего… Я даже не знаю, про что рассказывать сначала.

– Как я соскучилась.

– Наташка! Ты мне дашь раздеться?

– Раздевайся, – Наташка сползла по стене на пол и села улыбаясь.

– Чаем напоишь? – Пашка пошёл на кухню.

– Пашка! – Наташка встала и вытянула руки по швам, – «Супы бывают: бульоны и пюре – без наполнителя, с макаронными изделиями, с крупами, картофельные, овощные, и комбинированные». У нас сегодня щи. Щи со свининой и сметаной. Варила почти я.

Пашка посмотрел на сиденье «уголка». Заметный разрез, сантиметра полтора длинной, хорошо был виден. Наташка перехватила его взгляд и замолчала.

– Пашка! Тут такое было!.. Паша. Я же в психушке лежала. Правда, недолго, но в настоящей. Я ведь Паша – дура. Так получается?

Я ведь помню, как ты ушёл на работу. Помню, как этот ударил себя в ногу. Помню, как тетя кричала. Потом помню – мне укол ставили. Милицию помню. Потом опять врачи, Надежда, и увезли меня в психушку. Я дура теперь, да? И там… Проснусь, Надежда, Надежда Владимировна, я её зову тетя Надя, рядом… И всё… Она начинает говорить, а я опять спать…

Он ведь, Паша, со всей силы себя в ногу. Прямо вот здесь… Вот прямо вот так… Со всего маху.

Ой, Паша! Он ведь наврал, что это ты его… Меня спрашивают, а я говорю, что видела: что ты ушёл, накрыл меня, а потом я зашла на кухню, а он себя ножом в ногу…

Потом признался в полиции, что хотел по столу, а промахнулся…

Ой, Паша! Что тут было…

Они ведь уехали от нас. Насовсем. Тётя приходила с каким-то уже другим. Тот сядет в коридоре и молчит. Она все вещи собрала. Всё своё увезла. А мамину вазу хрустальную разбила. Взяла вот так и отпустила её. «Ой!», – говорит, – «Я нечаянно…» А сама на меня смотрит. Глаза белые. А тот мужик ей: «Будьте осторожнее! Не пострадать бы Вам самой!» Я вазу прибрала. Вот куплю клей и склею. Пусть будет. Ведь, так можно же склеить, чтоб не видно было?.. А?..

Ой, Паша! Бабушка приходила. Я её узнала. Она с порога: «Наташенька, узнаёшь меня?.. Как ты выросла…» А тетя Надя… Ой! Встала так в дверях, посмотрела на неё и всё… Так и не пустила её в дом. Не пустила. Она, ведь, не одна приходила. Мы в окно посмотрели, а она была с кем-то. Вот! Встали у подъезда и стояли. А потом посмотрели на наши окна и ушли. Четверо!

Паша! Серёжка с Вовкой приходили. Тоже их не пустила.

«Где Пашка? Где Пашка?» «В командировке», – говорю, – «на Урале!» Серёжке говорю: «Ты бы свою «желудёвку» сменил бы. Зима на носу. Ум-то отморозишь. Ходишь в ней, как воробей подстеленный…» И опять горбится. Ты бы, хоть, сказал бы ему.

Паша-а-а! У нас ведь компьютер теперь есть. Тётя Надя ночевала же тут!.. И для работы привезла компьютер. А сегодня говорит: «Пусть у вас пока стоит. И тебе для учебы надо».

Паш! А в школе Хворостина-то… Ой!.. Подходит и говорит. Знаешь, как она делает – губы в ниточку: «Наташа. Павел, как освободится, пусть в школу зайдёт. А у Вас, Наташа, будут проблемы по четверти…» Я тёте Наде сказала, а она и говорит: «Как вас теперь учат, так проблемы могут быть только у некоторых, «особо одарённых». Ты у нас совершенно нормальная, так что думаю, что не будет проблем. Если поработаешь немного…»