Чтение онлайн

Дома было пусто. Реклама перегорела, и комната без привычного красноватого цвета выглядела чужой. Бесцельно походив по квартире, стараясь неизвестно зачем ступать бесшумно, я опустилась на кушетку. Как я ни избегала думать об этом, видимо, никуда не денешься. «Подобьем бабки» (я вспомнила капитана) и подумаем, как жить дальше. Итак, что мы имеем налицо? Или в натуре?

По неопытности и… Ладно, чего уж там! Желая произвести впечатление на Александра Урбана – вот, мол, ты – экстрасенс, и я тоже где-то рядом, я, дуреха, засветилась со своим даром. А бабушка ведь предупреждала! «Не только, – одернул меня строгий внутренний голос. – Не только по неопытности! Ты испугалась. И тебе, как всякому нормальному человеческому существу, захотелось, чтобы тебя взяли за руку, погладили по головке и утешили. Не кто иной, как Александр. Ты разрешила ему быть старшим в вашей команде. Ты склонила голову, признавая его старшинство. Ты хотела ему понравиться. Да, да, да, и не спорь!» – «Не спорю, – ответила я, – все верно. Все так и есть».

Это если смотреть на события с моей колокольни, раздумывала я дальше. Я, мне, моя колокольня… Мне обломился непрошеный дар – и что дальше? Смолчать, как велела бабушка? Увы, не всякий человек может смолчать, видя, как совершается убийство. Чтобы не сойти с ума, он должен поделиться с кем-то. С Александром, с капитаном Астаховым, с соседкой. С кем угодно, иначе психушка в перспективе. Те, кто всучил мне этот подарок, прекрасно знали, что утаить его невозможно. И бабушка, давая мудрый совет, скорее всего тоже знала. Это талант, и зарыть его в землю не удастся. Непрошеный, ненужный, обременительный, а куда денешься?

Зайдем с другой стороны. Какой в этом смысл? Чего от меня хотят? Чтобы я раскрывала убийства? Помогала правоохранительным органам? Подвергалась скепсису капитана и дурному любопытству толпы? Отрабатывала карму?

Мне едва не стало дурно при мысли, что рано или поздно обо мне узнает широкая общественность. Что тогда начнется! Люди понесут мне свои беды, тайны и страхи. Негодяй Урбан сделал первый шаг, рассказав обо мне в своей передаче. Мне казалось, я уже слышу крики «ату ее!».

«Так, спокойно! Без паники!» – приказала я себе. Что, собственно, произошло? А произошло то, что я увидела картинку-вспышку убийства… Стоп! Мне впервые пришло в голову, что убийства-то я и не видела. В первый раз я видела сон: я бежала по лесу, смеялась и звала кого-то, кто бежал следом. Серебряный перстень я увидела, когда Александр стал задавать мне вопросы…

Затем я увидела отшатнувшуюся Стеллу и красные брызги на стене, которые приняла за кровь. А в третий раз – мужчину и женщину на лестничной площадке… Но я не видела самого убийства, per se, так сказать. Мои картинки скорее предшествовали убийству. Я видела сцену за минуту, а то и меньше, до финала и чувствовала при этом страх и тоску.

И еще была странность… Две первые картинки я увидела во сне, третью наяву. В первый раз я перевоплотилась в жертву. Я помню, как бежала по лесу и ветки цеплялись за мои длинные волосы, помню холодную черную воду озера, дыхание за спиной. Формат восприятия менялся – каждый раз он был другим.

Каждая картинка была другой!

И еще одна мысль пришла мне в голову – я видела три убийства. Три! Почему только три? В городе за это время их случилось много больше. Почему именно эти три? Я не напрашиваюсь, боже упаси, но просто интересно. Чем они отличаются от других? Что их связывает? Или следует спросить, что связывает их со мной? Первую жертву, легкомысленную молодую женщину с Черного озера, я никогда в жизни не видела. Никого из ее компании не знаю.

Стелла… Случай со Стеллой можно хотя бы объяснить, пусть с натяжкой, – мы дружили, были близки. Я почувствовала ее боль и отчаяние. Это, конечно, не объяснение, но за неимением лучшего…

Динка работала со мной. Мы были не близки, а совсем наоборот. «Лучше бы я ее уволила», – подумала я. Я похожа на приемник, ловящий сигналы лишь на определенной частоте. В каком-то детективном романе жертве вставили зубную пломбу с радиоприемником. Перед моим мысленным взором появилась старинная бабушкина радиола «Латвия». Деловито мигая зелеными огоньками и потрескивая, она принимала радиоволны со всех концов земного шара и превращала их в человеческую речь и музыку. На долгую секунду я превратилась в приемник, и волны, щекоча, бились внутри меня. С трудом освободилась я от наваждения… Хватит!

Я опять не спала всю ночь. Вы ни за что не догадаетесь, чем я занималась. Я разбирала чемодан, упакованный прошлой ночью. Подъем мой прошел, и на Мальту мне больше не хотелось. Я не верила, что она существует – лежит посреди Средиземного моря, искрясь на солнце; не верила, что под платаном сидит и ждет меня безмятежный господин Бьяготти, покачивая головой. Мне казалось, вокруг меня образовался вакуум, водоворот, воронка, в которой исчезали люди, мысли и поступки.

Вопросов было много, ответов – ни одного! И самый главный: как жить дальше? Жизнь впереди казалась безрадостной и страшной. Я представила себе, как бреду неизвестно куда по разбитой безлюдной дороге, а в воздухе быстро сгущаются сумерки…

Почему я? Я вдруг вспомнила, как Александр сравнил меня с человеком, нашедшим золотую монету. Только то, что я нашла, было не монетой. И золотом это не назовешь. Это скорее закрытая шкатулка, и внутри что-то гремит и перекатывается, а ключ давно потерялся. Можно лишь строить фантастические предположения о том, что там спрятано. И выбросить нельзя, и отдать никому нельзя… Ничего нельзя…

Я уже жалела, что бросила трубку, не желая разговаривать с Александром. Затмение нашло. Он-то каким боком? Мне стало стыдно. Если б Урбан был со мной, он с его опытом сумел бы найти объяснение… Хоть какое-то. Он больше знает об этих вещах. Я вспомнила, как он успокаивал меня, как повторял: «Ксенечка, не нужно бояться», и мне стало еще горше. Даже если бы он сидел молча и держал меня за руку, мне было бы легче. Я вспомнила голубя из церкви, его бессмысленный и безнадежный полет… Вот прицепилось! То я кажусь себе приемником «Латвия», то заблудившимся голубем.

– Позвони! – взмолилась я. – Пожалуйста! Я больше не буду. Ты мне нужен!

Был еще капитан Астахов – материалист, не верящий в чудеса. Я беспокоила капитана – его прагматизм отвергал меня, а суеверие, загнанное глубоко в подполье, бубнило под нос и сучило ножками. «А ведь было, – бубнило суеверие. – Было же! А может, и правда что-то в этом есть… хоть чуть-чуть… а?»

Мне казалось, я коверкаю жизнь капитану.

Я уснула сразу и проспала до самого утра. И в эту ночь мне ничего не снилось.

А капитан Астахов, материалист и диалектик, в тот вечер допоздна засиделся с друзьями в маленьком баре «Тутси», где, как правило, собирались только свои.

Друзей было двое: Федор Алексеев и Савелий Зотов. То есть сначала пришел Алексеев, бывший коллега капитана, тоже капитан, сменивший военный мундир на академическую тогу, образно выражаясь, и преподающий философию в местном педагогическом университете. И только потом примчался взмыленный Савелий Зотов – главный редактор местного издательства «Арт нуво», и плюхнулся на свободный стул.