Чтение онлайн

Я отвела взгляд. Александр не должен спрашивать о докторе Лапине. Он отсутствовал во время моей беседы с капитаном. Зримо его не было, но, видимо, он все-таки находился в пределах слышимости. А может, действительно читал мысли – я вспомнила, как Стелла убеждала меня, что он колдун, и усмехнулась. Он, чуткий, взял мою руку, прижал к губам.

– Не хочешь, не говори. Я понимаю.

– Доктор Лапин… наш знакомый, – ответила я.

– Что он собой представляет? – последовал новый вопрос.

Я видела, как ему больно. К чувству потери примешивалась ревность. Он ревновал Стеллу, даже мертвую, к доктору Лапину. Лицо его стало неприятным, в глазах горел злобный огонь. Он, казалось, забыл о моем присутствии. Такое лицо не показывают публике. Он вдруг сжал мою кисть с такой силой, что я вскрикнула. Он опомнился, выпустил руку и пробормотал:

– Извини… мне совсем хреново. Извини. Стелла… я любил ее…

«…все время, – закончила я мысленно. – Даже после разрыва. И тогда в ресторане…» Я вспомнила, как он смотрел на Стеллу. А как же я?

Он понял. Притянул меня к себе, обнял, нашел губами мои губы. Я не знаю, как это получилось. Горькая сладость его поцелуев ударила мне в голову. Я отвечала ему с горячностью, причинявшей боль. Мы целовались, сцепившись взглядами, не закрывая глаз. Стелла умерла, а мы целовались, полные ревности и горя, и поцелуи наши были бесстыдны, как пир во время чумы… Мы словно торопились жить.

Александр прошептал мне на ухо:

– Может, останешься дома? Я позвоню на работу…

Шепот его прокатился волной, резонируя во мне, как в колоколе. Я не ответила, только мотнула головой – нет! Он покрывал мое лицо мелкими поцелуями, надолго приникая только к губам. И внутри меня снова зарождался ослепительно-белый горячий шар. Я впивалась в Александра зубами, ногтями, обхватывала его бедра коленями… Мы едва помещались на узкой кушетке, и Александр смел на пол подушки резким движением руки. Моя хлипкая изящная кушетка в стиле ампир жалобно стонала, и вдруг не выдержала одна из ее тонких ножек – передняя, у изголовья, и сломалась, издав печальный звук рвущейся ткани. Нас тряхнуло, кушетку перекосило. Но мы неслись дальше, не в силах остановиться. И вдруг с сухим треском сломалась другая передняя ножка, и мы скатились на пол. Падение совпало с оглушительным финалом – я закричала, Александр издал звериный вопль…

Мы лежали на полу, на маленьких разноцветных подушках, задыхаясь от хохота. Сломанная кушетка являла собой странное зрелище, полное укоризны. Мысль, что она попросту стряхнула нас с себя, казалась нам безумно смешной. Мы хохотали, не в силах остановиться, как механические куклы, чей механизм внутри заклинило, и они теперь до самого конца будут повторять одни и те же судорожные движения головой и руками и издавать хриплые скрежещущие звуки…

Мы знали, что Стелла умерла. Мысль эта вызывала боль и тоску, и при этом мы продолжали смеяться, до слез, до полнейшего отупения…

Инстинкт самосохранения?

На работе уже все знали. Новости в нашем городе распространяются мгновенно. Сотрудники изо всех сил старались не смотреть на меня лишний раз и вести себя естественно. Но им это не удавалось. Любопытство распирало их. Болезненная притягательность тайны, убийство человека, которого они знали, стало своеобразным допингом, придавшим остроту жизни. Они были в курсе всех городских слухов и сплетен. От бабы Брони я узнала, что убийца скрылся, возможно, за границу, и объявлен в международный розыск. Убийцей был не кто иной, как доктор Лапин.

Я сидела у компьютера, заставляя себя заниматься делом. Роман еще не вернулся из Испании. Пришлось срочно звонить другому юристу, договариваться о новых сделках и переносить уже назначенные. Ограничить общение с окружающей средой не получалось. Разговор рано или поздно добирался до смерти Стеллы. Сначала следовал вопрос обо мне – как я держусь, потом наступало предложение крепиться, а потом на мою голову выливался мутный поток городских сплетен «из самых достоверных источников».

Однажды пришел Кира. Постучался и вошел, не дожидаясь ответа. Молча кивнул и положил на стол продолговатую белую коробку без опознавательных знаков. На мой вопросительный взгляд коротко ответил: «Подарок». Я раскрыла коробку, развернула тонкую кремовую бумагу и отшатнулась. В коробке лежала большая крыса с оскаленной мордой и рваной кровавой раной в боку. Красный вываленный язык, белые клыки, розовый голый хвост, натуральные внутренности, просвечивающие сквозь дыру, синтетическая блестящая шерсть – это изделие Тайваня или Китая, выполненное со тщанием, рождало тошнотворное чувство оторопи.

Я перевела взгляд на Киру, ожидая объяснений.

– Новый товар, – радостно сказал он. – Вот смотрите!

Он протянул руку и нажал на животе крысы невидимую кнопку. И мерзкое животное вдруг забилось в конвульсиях. Задергались голова и лапы, как бич, защелкал хвост. Крыса резво подскакивала в шуршащей бумаге, и коробка стала съезжать по столу прямо на меня. Я, оцепенев от ужаса, наблюдала за крысой, будучи не в состоянии ни закричать, ни оторвать от нее взгляд. А она прыгала, скалясь, шлепая хвостом и придвигаясь все ближе. Насладившись эффектом, Кира выключил крысу. Он смотрел на меня с широкой улыбкой, ожидая благодарности. Ругать этого идиота было бесполезно.

– Спасибо, Кира, – сказала я, откашлявшись. – Ты теперь продаешь игрушки?

– Не-а, – ответил он, продолжая ухмыляться. – Случайно получилось. Просто наши бабы-дуры отказались ее реализовывать, плюются, визжат, а я взялся. Прикольно, правда? Я уже продал семь штук. Народ просто тащится. Берите, Ксения!

Паршивец назвал меня по имени, чего никогда не позволял себе раньше. Я сделала строгое лицо, закрыла коробку и убрала в тумбу стола. Он все стоял, глядя выжидающе.

– Свободен, – хотела сказать я. – Пошел вон! – Тут мне пришло в голову, что он хотел как лучше, твердолобо сочувствуя мне и жалея. – Спасибо, Кира, – еще раз повторила я. – Прекрасный подарок.

– Я так и знал, что вам понравится, – отвечал балбес радостно, переступая с ноги на ногу. – А хотите вечером с нами в «Сову»? – выпалил он, решившись. – Сегодня конкурс красоты, классные телки, можно оттопыриться!

По моему лицу он понял, что в «Сову» я с ними не пойду.

– Жаль, – вздохнул он. – Стас, козел, спорил, что не пойдете. А я сказал, что пойдете. Теперь я ему должен десятку. А про крысу он сказал… что я дурак!

На похороны Стеллы собралось полгорода. Из разных бывших республик почти в полном составе прибыл семейный клан – родители, сестры, братья, тетки, кузины, многочисленные племянники и племянницы. Пришли печальный поэт Артур Кременецкий, картежник и жулик Глеб Чулков, тонкая душа – музыкант с престарелой любовницей об руку. Это из тех, кого я знала.

Поэт сказал речь и прочитал свои стихи, на редкость бездарные. Глеб Чулков, не таясь, плакал, сморкаясь в несвежий клетчатый носовой платок. «Такая молодая, – повторяла престарелая подруга музыканта, вздыхая и покачивая головой. – Жить да жить…» Музыкант казался не совсем вменяемым, на зеленовато-бледном лице его застыло мученическое выражение – казалось, он пытается вспомнить нечто важное. Глаза его смотрели невидяще, губы плотно сжались в комок.

День выдался солнечный, безветренный. Желтели деревья и кустарники, добавляя яркие ноты в краски осеннего дня. Горели георгины и цветки золотого шара, пятнами засохшей крови били в глаза темно-красные волчьи ягоды. Черными столбами высились разбросанные беспорядочно среди памятников молодые кипарисы.