Чтение онлайн

Как же я был рад получить обратно Серого! А уж он как радовался! Говорят: рука и перчатка – так это про нас, хотя этим не все сказано. Я нашел подходящие слова: мы взаимно дополняли друг друга, только он получал от этого союза меньше, чем отдавал мне. Вот главная мораль, которую я вынес. И вовсе не легче, что другие паразитировали на мне. Я что хочу сказать: Серый был моим другом, а я его использовал. Я не мог иначе. Нашу шахту недаром назвали Зубастой. Тебя погоняют – и ты кого-то погоняешь. Мне кажется, Серый это понимал. Понимал же он, к примеру, такую вещь, как верность. Так уж устроено, что иногда приходится использовать других. Зато одно в наших силах: дружба. В минуту опасности мы забываем и о ней.

Полгода мы проработали вместе, потом нас разлучили. По делам я иногда пробегал мимо конюшни и не упускал случая заскочить к нему – сказать пару слов и поделиться яблоком.

Когда я видел его в последний раз, он словно чувствовал это – хватал меня зубами за куртку, не отпускал от себя. А может, я просто наслушался басен о том, что они все чувствуют. «Вы прямо влюбленная парочка, – сказал конюх Джек. – Иди-ка что покажу, Крис». У входа в конюшню с рудничного двора он поднял над головой лампу. «Что ты на это скажешь?»– спросил он, смахивая свободной рукой пыль. На кровле была окаменелость – прекрасно сохранившееся насекомое. «Да это жук»– сказал я. «Понятно, жук, – ответил Джек. – Интересно, что он как оцепенел, так и был здесь все время, и никто про него не знает. Кроме нас с тобой».

Я отошел, задумавшись об окаменелом глянцево-черном жуке. Скоро подниматься. Я присел в рудничном дворе, поджидая свою артель. И вдруг хрястнуло раз, другой, как будто перед носом разодрали порядочный кусок резины, где-то ухнуло, и кто-то закричал: «Горит, курва!» Я снялся без команды «старт». Я не уступал фавориту в Дерби, [3] однако меня обставил хромой с выработки ярдах в ста от того места, где я сидел. Из всех штолен выбегали голые по пояс люди, бросив на участках куртки, инструменты и всякое прочее снаряжение. Издали трещало, ухало, несло гарью. В сутолоке перед клетью я увидел конюха Джека. «Ради Христа, Джек, что там?»– спросил я.

– Сразу за конюшней загорелось, – сказал он. – Слава богу, все успели выбежать.

– А пони?

Он вылупил на меня глаза.

– Какие пони? Его волнуют пони! Я сам еле ноги унес. Вид у него был как у ненормального.

Так мы ничего и не узнали. Спустившаяся через два-три дня смена не прошла через стену огня. Штольню и конюшню заложили кирпичной кладкой. Месяцы потом не находил я покоя. Все думал о пони, о Сером. Как они живьем сгорели в денниках. Может, взбесившись от жара и шквального огня, они вырвались? Может, задохнулись, прежде чем огонь добрался до них? Как умер Серый? О чем он думал? Ведь это был мой друг, не забывайте. А я его бросил. Только мертвый глаз окаменелого жука ведает, как там все было. Сколько времени прошло, а я все думаю, думаю.

События того дня проворачиваются, как колесо, и все начинается и кончается одной мыслью: что я даже не подумал вернуться к Серому, пока не стало поздно. Вряд ли в тот раз его бросили впервые в жизни. Откуда знать, может, шахтерский пони привыкает к предательству. Но обо мне-то он что подумал, когда я улепетывал во все лопатки, бросив его на произвол судьбы? А именно это я сделал, хотя он был мне беззаветно предан. Так что же он думал обо мне? Не хочется дальше растравлять себя, но, может, он успел кое-чему научиться у Художника, своего ближайшего соседа по конюшне? Вы помните – тот строптивый и упрямый. Хуже лошади я не встречал за всю свою жизнь. Угрюмый, того и гляди цапнет, и всегда с опущенной головой. Мы так его и звали: понурый Художник. Как же он нас ненавидел! Зато, думаю, он не умер с чувством, что его предали.