Серый Тюльпан
Шрифт:
– Тюльпа-ан! А, Тюльпанчик? Ты где?! – позвала Мелика.
Они доплелись до махрово-зеленой низины, где прошли последние часы ставки Сиятельного князя Занга окс Ладуя – правителя законного, но несчастливого.
Тут дергачи поработали особенно старательно – большинство покойников лишилось всей одежды, обуви и белья, а вместе с ними и той жалкой благообразности, которая бывает свойственна трупам – слишком уж тщательно их обыскивали, слишком часто переворачивали. Вот они и лежали раскоряками, раками, пьяницами, а вовсе не павшими героями. Вид сизых и розовых раздетых тел, не до конца утопленных в изумрудной шерсти земли, был сюрреалистичен, гадок. Зато Гиту и Мелику больше не искушали бесхозные кошельки и «потерявшиеся» кинжалы…
– Ты чего кричишь? – насторожено спросила Гита.
– Так, ничего. Просто. Тюльпан зову… В шутку!
– А-а, в шутку… А я уже думала ты того… В уме повредилась, – Гита задрыгалась, изображая расслабленного.
– А что, тебе этот твой Лид не объяснил, как быстрее Тюльпан искать?
– Не-а. Говорил, сам найдется, – Гита все больше мрачнела. В глубине души она уже начала раскаиваться в том, что повелась на жреческие побасенки. Да еще и подругу подбила.
– Ну, значит так оно и будет, – радостно согласилась Мелика. – Лучше давай подумаем, что мы с ним сделаем, когда найдем.
– Ну… Как это – «что»? Можно будет кого-нибудь оживить!
– Кого?
– Да кого угодно!
– Ну кого, например?
– Ну, например, Борака.
– Это кузнеца, что ли? Со Старой Заимки? – удивилась Мелика.
– Ну да.
– А зачем его оживлять? Он уже старый был, когда умер. И кривой… А неприветливый какой —жуть! Я ему в предзимье ножи носила, подточить. Стоял такой морозище… Воробьи на лету падали! А он даже не зазвал в хату. Так в сенях со свиньями до полудня и простояла, как колода – думала, мне там корочун придет. Зачем такого оживлять?
– Он маме денег должен!
– Много?
– Два серебряных авра!
– Ого…
– Так отож.
– Должен-то он может и должен… Только ты думаешь, что отдаст, если оживет?
– Может и не отдаст… С козляры станется… Пожалуй, жирно ему будет – Тюльпан еще на него тратить! – резюмировала Гита. – А ты б кого оживила?
– Я? Ну… наверное, бабушку.
– Так ее уже и черви слопали, небось, – скептически отозвалась Гита, загибая для счету пальцы на левой руке – сколько же это месяцев прошло? – И, остановившись на мизинце правой, она заключила: – Стопудово слопали! До самых до костей уже догрызлись…
– Ну… И что с того, что слопали? Ну, догрызлись даже – пускай. Нельзя, что ли, оживить?
– Нельзя.
– Это еще почему?
– Лид предупреждал, что оживить можно только того, кто умер не больше одной луны назад.
– Тю… Так бы сразу и сказала, – Мелика разочарованно поджала губы. – Тогда я бы оживила Лилу.
– Эту малую, что ли? – Гита недоуменно вытаращилась. – Которую Хромоножка по осени родила? Это еще зачем?
– Знаешь, Хромоножка так плакала, когда Лилушка умерла…
– Подумаешь, плакала! Она же дура! И на руку нечистая – это всем известно. Не пойму вообще, что ты в ней нашла! – ревниво заметила Гита.
– Зато она добрая, знает разные истории и… И мне ее жалко.
– Жалко у пчелки!
– Все равно. Все равно.
– А я может против – на какую-то Лилу переводить волшебный цветок! – объявила Гита и для убедительности подбоченилась. – Не станешь же ты Лилу оживлять без моего согласия? А моего согласия на эту Лилу нету!
– Ах вот ты какая?! – в глазах Мелики блестнули слезы.
– Да! Такая! Вот такая вот! – выпалила Гита, но, заметив, что Мелика готова разреветься, она спешно проявила благоразумие. Ведь все-таки она была старше. Тут, в Полях, только рыдающей Мелики не хватало. Но главное, что толку спорить как распорядиться Серым Тюльпаном, когда они его еще не нашли?
Гита великодушно заулыбалась и, переменив тон, сказала:
– Ладно, котенок, не дуйся, а? Ты лучше сама подумай. Вот оживишь ты Лилу. И что с ней Хромоножка делать будет? Разве Хромоножке станет легче? Ей и самой-то жрать нечего. Горшки она выносит за всякими уродами, а ей за это котелок облизать разрешают! Ну поплакала-поплакала, так зато она теперь снова свободная девица! Авось кто просватает. А с Лилу кому эта Хромоножка нужна? Так что ты лучше не про Лилу, а про Хромоножку свою побеспокойся. Да не реви же ты, дурочка!
Но увещевания Гиты на Мелику не подействовали – может потому, что слегка запоздали. А может потому, что Мелика чувствовала себя измученной, голодной и виноватой. Правда, плакала она недолго.
– А если, допустим, оживить жену старосты? А староста нам за это… ну что-нибудь хорошее сделает? – предложила Мелика и невинно высморкалась в льняной подол платья.
– Ага. Сделает он тебе хорошее, как же, – проворчала Гита. – На кол посадит. За то, что в Поля ходила, хоть заповедано это, – и Гита неожидано игриво подмигнула Мелике. Она была рада, что та наконец успокоилась. – Забудь ты про старосту! Я тут кое-что получше сообразила!
– ??? – Мелика любознательно хлюпнула носом.
– Давай оживим того парня, которого, помнишь, возле плотины застрелили солдаты!
– Помню…
Мелике вдруг увиделось все очень отчетливо. Через кусачие заросли крапивы продирается мужчина, оголенный по пояс – у него потом вся кожа вспузырилась чесучими крапивными волдырями. Широкий лоб перевязан выцветшей засаленной тряпицей. Задыхаясь, мужчина бежит в лес, который один только и может скрыть от преследователей затравленное неистовство его движений.
Мелика вспомнила и шрамы, которые заползшими под кожу червями извивались на его резко очерченных скулах. Что они с ним делали, интересно? Пытали? И розово-красные следы от цепи на шее и запястьях (правда, их они разглядели позже, когда беглец был уже мертв – арбалетный болт пробил ему горло навылет, побег в каком-то смысле удался). И двоих всадников – по виду служилых людей – несущихся по глинистой насыпи плотины с гортанным хищным гиканьем. Один из всадников раскручивал над головой аркан, каким ловят скотину. А его приотставший товарищ на скаку делал заметки на восковой табличке – и как только умудрялся?