Чтение онлайн

— Я только ее любил. И убил.

— Какого черта ты связался с Цирцеей?

— Не лучше ль на себя оборотиться? — огрызнулся Сема. — Ты порядочный подонок, Макс.

— Я больной подонок.

— Прости, — это было сказано с таким чувством, что я удивился.

— За что?

— Ты пижон и с причудами, да… но ты оказался жертвой, Макс.

— Жертвой кого?

— Обстоятельств, — ответил он туманно, «момент истины» миновал.

— Это мне с моими причудами пришла в голову извращенная идея — поставить на могилу Ангела смерти?

— Мне. Она не показалась мне извращенной! Я в Питере видел в старом склепе Александро-Невской лавры. Описал тебе, ты набросал эскиз — красиво, оригинально.

— Ты после похорон в Питер ездил?

— Так это ж было год назад, видел визитку? Ты для фирмы эмблему сделал. Если б я знал, чем это обернется, я бы никогда…

— Что «никогда»?

— Не связался бы.

— С кем?

Семен глядел в одну точку и проговорил невнятным шепотом:

— С нею.

— С Авадонной?

Он вздрогнул и словно очнулся.

— С Верой.

— Ну что за демоническая личность! Ведь девчонка же.

— Не скажи! — Сема все шептал. — Так ведь убили! Куда тело делось, а?

— Превратилось в статую.

— Макс, не шути! Не смей, черт подери, надо мной издеваться.

— Ну, извини, если задел… какие-то там струны, — я достал из кармана джинсов фотокарточку трех товарищей. — Когда мы фотографировались?

— 1 мая, — Семен вдруг вырвал фото, поднес к глазам. — Это спортивные костюмы, — добавил мрачно, — ты привез себе и Ванюше из Германии, адидасовские.

— Какие?

— Фирменные, фирма такая.

— Ну и что?

— Ничего. Для сведения.

— Ты не помнишь, что за скульптура там в глубине, в кладовке — вон рука видна?

— Что-то знакомое… погоди, что-то знакомое!

— 1 мая видел?

— Наверное.

— Чем-то она меня тревожит… может, Цирцея?

— Черт ее знает. Ведь у меня феноменальная зрительная память, а не соображу.

— Ладно. Почему фотография с дырочкой — видишь, над твоей головой?

— Понятия не имею.

— В какой фирме ты заказывал гроб для Нели?

— Я только один заказал!

— В какой?

— «Скорбный путь» на площади Ильича.

— Господи, что за маразм у вас здесь творится!

На Ильича молодой приказчик — в полном трауре, с идеальным пробором и с прыщавым лицом — со скорбной медлительностью продемонстрировал мне образец. Точной мой.

— Замки работают?

— Не сомневайтесь, сударь. Мне нужен ваш размер… то есть вашего почившего.

— И много этих гробов покупают?

— У состоятельных граждан они пользуются успехом.

— Вот из этих граждан кто-нибудь покупал, не помните?

Я протянул приказчику фотографию трех товарищей из секретера, он взвизгнул:

— В чем дело?

Тут другой из невидимой дверцы в стене за прилавком проснулся, пожилой, но тоже траурный и с пробором.

— Что господину угодно?

— Просто узнать, покупал ли у вас гроб кто-то из этих лиц?

— А как же! Вот этот — он ткнул костлявым пальцем в мое изображение (при усах и бороде) посередке.

— Вы ошибаетесь… — начал я учтиво и тут поймал взгляд его выцветших глаз с откровенной наглой усмешкой. Бешенство накатило на меня, я схватил образец, поднял на вытянутых руках; гробовщики проворно юркнули в дверцу, молодой визжал:

— Сейчас ребят вызовем! Мокрое место от тебя, психа, останется!

Я швырнул гроб оземь, равнодушно посмотрел, как развалился он на куски, и ушел.

Уже в синих сумерках я вышел на свою платформу в густой толпе (пятница), свернул в аллею из старых сосен, в которых грачи галдели; нагнал стройного молодого человека, щегольски одетого, с большой сумкой. Я узнал его.

— Добрый вечер, Андрей.

— Здравствуйте.

— На уик-энд приехали?

Выражение как раз для рекламщика из фирмы (я еще от гробовых фирмачей не совсем отошел); он поправил холодновато:

— На выходные.

Теперь до понедельника Надю не увижу… нет, буду, как мальчишка, тайком на ночные свидания бегать. И чего мне сдался этот генеральский сын? А вот поди ж ты, как магнитом притягивает; странное, почти сладострастное желание узнать о себе самом, прежнем, какую-нибудь гадость. Этот не постесняется.

— Вот, Андрей, веду следствие.

— Желать больше нечего?

— Нечего. Жизнь не мила, покуда не найду убийцу.

— И что вы с ним сделаете?

— Как что?

От такого прямого вопроса я растерялся… ни разу эта мысль в голову не пришла.

— Казните сами? В органы сдадите? Или простите?

— Как можно простить?

— Ах, на вас напал. Дорожите своей шкурой?

— И моя шкура чего-то стоит. Но он убил женщину.

— Какую женщину?

— Веру Вертоградскую. Вы ее видели т о г д а в моем саду в четверть одиннадцатого.

Андрей поморщился.

— Видел. Но из чего следует, что она убита?