Сердце мое
Шрифт:
Кейн, не обращая никакого внимания на царящий вокруг сумбур и хаос, пробирался по каменным плитам к бассейну. Не доходя — вернее, не добегая — до него нескольких шагов, он буквально бросил Шелли в воду недалеко от искусственного водопада. Через мгновение в воде оказалась и несчастная кошка, а потом и сам Кейн.
Шум падающей воды на какой-то миг заглушил треск и грохот разбушевавшегося пламени. Под водой Шелли открыла глаза: даже водяной мир теперь был какого-то странного, огненного цвета. Поймав за загривок скинутую в воду Толкушу, Шелли проплыла под водой до искусственного грота, над которым падали в воду струйки водопада. Рядом с ней плыл и Кейн, и плыл довольно быстро, несмотря на тяжелый шлем, огромные сапоги и кожаный жилет…
Осторожно, прекрасно помня о раскаленном, обжигающем воздухе, Шелли вынырнула на поверхность. Прозрачная легкая стена, образуемая струями искусственного водопада, защищала ее теперь от всего остального мира. Конечно, воздух в гроте был таким же жарким, почти раскаленным, однако здесь уже можно было дышать.
Казалось, огненный ураган понемногу проходил.
Кейн, поймав в воде измученную, извивающуюся изо всех сил кошку, вытащил ее и бросил на каменные плиты грота. Сейчас прежняя красавица Толкуша представляла собой, надо признаться, плачевное зрелище: мех намок, с него стекала вода, и вся кошка казалась несчастной и облезлой. Единственное, чего в ней прибавилось, — так это ярости. Едва почувствовав под собой твердую поверхность, Толкуша выгнулась и зашипела, как, впрочем, и полагается оскорбленным и униженным диким кошкам. А именно так должна была чувствовать она себя в тот момент… Изогнувшись, Толкуша бросилась на Кейна — ведь это он последний прикасался к ней!
Однако Кейн вполне мог предвидеть такую реакцию хищного зверя — он быстро спрятал за спину руку, на которую кинулась Толкуша. Другой рукой он расстегивал непослушную застежку шлема. Наконец он с наслаждением его скинул. Потом притянул к себе Шелли. Взволнованная, она почти не могла говорить и даже нисколько ему не сопротивлялась.
— Я не знаю, целовать мне тебя от радости, что ты жива, или задушить за все твои совершенно идиотские выходки… — Голос его был хриплым. — Но, клянусь тебе, если ты еще хоть раз сделаешь что-нибудь столь же глупое, я сам убью тебя…
И еще до того как она успела хоть что-нибудь ему ответить, он крепко поцеловал ее в губы. Она не сопротивлялась — в конце концов это было именно то, чего она хотела сейчас больше всего на свете.
Он был жив, как и она сама…
А она уже и не надеялась, что они когда-нибудь снова увидятся. Особенно после того, как мотоцикл Кейна скользнул в самую гущу бушующего пламени…
Когда она наконец хотела заговорить, вместо слов из горла ее вырвался кашель — дышать даже в гроте было все труднее и труднее, дым пробирался и сюда, проникая через защищающую их стену воды.
Кейн одним махом расстегнул воротник Шелли и сорвал с нее блузку. Разорвав ее на несколько полосок, он смочил одну из них и положил ей на рот.
Она обвязала влажную полоску ткани вокруг головы. Кейн в это время скидывал с себя тяжелые ботинки и кожаный жилет, на котором остались глубокие следы от когтей Толкуши.
Когда же он и сам закашлялся от дыма, настала очередь Шелли выручать его. Она быстро оторвала еще один кусок материи от того, что еще недавно было ее блузкой, и обвязала его вокруг головы Кейна. И как только она закончила — раздался оглушительный грохот. Во все стороны полетели искры огня, огненные струи, языки пламени… В первый момент Шелли даже не поняла, что произошло. И только потом, несколько мгновений спустя, поняла: это рухнула крыша ее дома!
«Все, чему я отдала столько лет своей жизни. Этого больше нет!» — с ужасающей ясностью осознала вдруг она.
В самом деле, она ведь отдала этому дому все, пожертвовала для него всем, включая и человека, которого любила больше всех на свете… И что в результате? Дои ее сгорел, а ее любимый человек едва не погиб, пытаясь спасти ее… Все, что ей осталось, — дымящиеся развалины… И больше ничего…
Кейн обнял Шелли и крепко держал — он знал, что сейчас ей необходимо почувствовать хоть какую-то надежность, защищенность. Словно она снова была маленькой, обиженной и брошенной девочкой… Но вот огонь уже понемногу отступал. Дышать постепенно становилось все легче, и дым уже не разъедал глаза. Тогда Кейн тихо обратился к Шелли:
— У тебя есть силы? Можешь сама держатся на ногах?
Ничего не говоря, она только кивнула.
Тогда Кейн нырнул в бассейн и выплыл с другой стороны водопада, чтобы посмотреть, можно ли показаться на поверхности.
То, что он увидел, поразило его. Огонь и в самом деле отступал, оставив после себя отвратительные руины. Все. Дома у Шелли больше не было. То, что еще оставалось от него, выглядело таким скукожвнямм и жалким, что и смотреть было тошно.
«Господи, все это — вся красота — теперь обращено в пепел, — с горечью подумал Кейн. — А ведь Шелли, несчастная, отдала этому столько тепла, столько любви…»
Он набрал в легкие воздуха и снова нырнул.
— Все, можно вылезать, — выныривая, обратился он к Шелли. — Там больше просто нечему гореть…
Она прикусила нижнюю губу и кивнула, все еще не в силах вымолвить ни слова. Хотя в конце концов этого ведь и следовало ожидать…
И все же, увидев дымящиеся развалины того, что когда-то было ее домом, она не выдержала. Слезы текли по ее обожженным щекам, оставляя грязные следы. Она беззвучно плакала.
Кейн нежно прикоснулся к ее щеке.
— Перестань, — хрипло произнес он. — Слезами горю не поможешь. Я построю тебе новый дом, клянусь. Чего бы мне это ни стоило. Каждый камень, доску, стекло — я сделаю для тебя все, Шелли. У тебя снова будет дом, обещаю…
Рыдания сотрясли все ее тело. У нее больше не было сил ни на что — даже на то, чтобы просто стоять рядом с ним.
— Поддержи меня, — прошептала она ему. — Пожалуйста, ничего больше не надо, только поддержи меня сейчас, а то я упаду…
Лежа на кровати в своей такой уютной теперь квартире, Кейн молча смотрел на Шелли, свернувшуюся рядом с ним. Она была бледна, и только красные пятна ожогов выделялись на ее лице, плечах и руках. Ему было бесконечно больно смотреть на нее сейчас — такую маленькую, беззащитную, беспомощную, словно вдруг осиротевшую. И каждый след ожога на бледной ее коже казался Кейну острым ударом ножа, вонзающегося прямо в его сердце.
Он погладил ее по волосам, нежно коснулся щеки, шеи, тоненькой линии губ…
«Прости меня, любовь моя… Пожалуйста, прости, — думал он. — Я не должен был тогда уходить, не должен был оставлять тебя одну. Умоляю тебя, если ты только можешь, прости меня…»
Он хотел было прикоснуться к ней, но побоялся, что разбудит, нарушит и без того хрупкий, незащищенный ее сон. Такой же незащищенный, как и она сама сейчас.
«Конечно, теперь она будет рядом со мной просто потому, что ей некуда больше идти, — сказал он сам себе. — И это ужасно… Ужасно для нас обоих. Как бы я не хотел, чтобы все было именно так…»