Чтение онлайн

Только вот Сосна об этом не знала. Могу ли я ее простить? Будет ли это на пользу Миру? Будет ли это справедливо?

Петр неожиданно меня обнял.

– Береги себя! – сказал он, словно это мне нужна была забота.

Он повернулся и ушел по тропе, просвистев нечто вроде стекловского, – и за ним пошли два основных стекловара. Они принесут саженцы каробов, чтобы посадить вместо апельсинов, и каробы станут выискивать и убивать остатки корней апельсинов.

Мы принесли лестницы и принялись за работу, срубая по одному дереву. Я удерживал лестницу для отца Фабио и старался, чтобы она не шаталась, но он работал одержимо, с широкими замахами, в которых силы было больше, чем точности, и чуть не слетал с лестницы, хотя, похоже, этого не замечал. Он и не мог это замечать. Он шел в атаку в своем личном сражении, и мог ли я не сочувствовать ему в потере сына? Морщинки у его глаз заполнялись то ли слезами, то ли потом. Я старался стоять твердо и следить за его замахами, чтобы знать, когда следует напрячься. Я слушал ритмичные удары других топоров и хруст и треск живого дерева, поддающегося неуклонному напору, и шмыганье, и рыдания, и безжалостную расчистку места для добрых деревьев.

Отец Фабио замахнулся топором на очередную ветку. Так рубил бы стекловар, поворачивая топор или дубинку в длинной жилистой руке. Вокруг меня топоры вспарывали яркую апельсиновую древесину, чересчур похожую на кровавое мясо. Наутро после боя мы нашли тело Освальда: ему раскроили голову и бросили в чертополохи. В тот день было столько мертвых, что у нас не хватило погребальных корзин и мы закапывали их, положив прямо в землю.

– Ты как? Бартоломью, ты как?

Ко мне обращался отец Фабио.

– Нормально. Все хорошо.

– Не хочешь сам порубить?

– Нет. Спасибо. Я лучше тут буду.

Но нахожусь ли я там, где должен быть?

Сражение закончилось. Мы победили, сирот больше нет, а выжившие стекловары против нас не пойдут. А вот Сосна готова пойти против них – и тогда стекловары потеряют последний шанс выжить. У меня есть дела поважнее убийства деревьев.

Я заглянул на кухню и в несколько мастерских, а обнаружил Сосну в Доме Собраний. Все двери были зафиксированы в открытом состоянии.

«Я рад возможности с тобой поговорить», – уже объявил ствол Стивленда, когда я вошел.

Видимо, это было адресовано Сосне. Она оторвалась от свода законов.

– Не закрывай двери, – потребовала она у меня. – Я не желаю, чтобы Стивленд ввел в воздух что-то, чтобы мной управлять. Только комитет может проголосовать за отстранения модератора, так? Но модераторов выбирают голосованием. За них голосуем мы все. Почему нельзя его отстранить общим голосованием? Ведь в случае с Верой было именно так, правильно?

Я сел за стол напротив нее. Отнять у нее необходимость сражаться – так сказал Стивленд. Нет, отнять надо способность, вот так. Я не знал, с чего начать, но сейчас как раз подходящий момент – и не тот момент, когда можно поддаваться усталости или отвлекаться.

– Мы все способны считать, – ответил я ей. – Комитет поддерживает Стивленда и стекловаров. И большинство граждан также их поддерживает. Ты проиграла бы при голосовании.

– При небольшом перевесе голосов, – заявила она, после чего повернулась к Стивленду: – Ты ведь именно этого хочешь, да? Ты побеждаешь, мы все проигрываем. Ты остаешься властвовать.

«Я не хочу с тобой сражаться, – ответил он. – Я прощаю тебе то, что ты позволила Люсиль умереть».

Она густо покраснела и открыла рот, ощерив зубы и готовясь бурно протестовать.

Я не дал ей такой возможности. Первое правило спора – это сделать спор своим.

– Нет, Стивленд, ты ее не простишь.

«Ты не можешь мне указывать».

– Я могу тебе указывать, что тебе следует делать. Во-первых, прощение – это не настолько просто. А во-вторых, она прощения не ищет.

– Оно мне не нужно! – бросила она.

В Дом Собраний заглянуло несколько человек, привлеченных громким спором. Они не были уверены, следует ли им слушать. Я адресовал им кивок, приглашая остаться. Мне понадобятся свидетели… если я придумаю, что делать.

«Я могу простить, – написал Стивленд, – потому что убийства мне понятны. Я не желал заставлять Сильвию убивать Веру – но я это сделал».

– Сильвия сделала это в старом поселке, – возразил я. – Ты в этом не участвовал.

Два человека уже сидели на скамьях ближе к нам. Еще несколько держались чуть дальше, а кто-то выглянул на улицу, жестами приглашая людей заходить.

«Реальные события – это секрет, передававшийся от модератора к модератору, – напомнил Стивленд. – Ты не модератор и потому не знаешь».

Я махнул на секретер с документами.

– Все факты в старых дневниках, и читать их может любой.

Тот журнал вела регистратор по имени Николетта.

«Нож, которым Сильвия убила Веру, у меня, – откликнулся Стивленд. – Люсиль сказала мне, что Сильвия ее убила, и Люсиль простила меня, потому что я не хотел заставлять ее убивать. Следовательно, я могу прощать других».

– О чем вы? – вопросила Сосна.

Разместившиеся на скамьях (а их стало уже намного больше) явно недоумевали.

Я попытался разобраться в его логике и эмоциях, но мне не удалось это сделать.

– Сейчас достану тот дневник. Где нож, Стивленд?

«Под плиткой пола рядом со шкатулкой Гарри с вальсом. Он стальной – и он с Земли. Его передавали от модератора модератору, но тайно».

Сосна быстро встала, прохромала к указанному месту и встала на колени, чтобы поднять камень. Я встал на стул и достал второй журнал с кожаной обложкой, пропыленный. Я уже много месяцев в него не заглядывал. Сосна выпрямилась, держа нож вертикально, словно букет цветов, – блестящий серебристо-серый металлический клинок.

На скамьях сидели уже больше двадцати человек, и новые подтягивались очень быстро.

Я повернулся к Стивленду:

– Давай посмотрим, согласуется ли запись с той историей, которую передали тебе. Среди записей о рождениях, смертях и так далее есть абзац, написанный через пять лет после тех событий. Там говорится: «Родители знали про Радужный город, но считали, что радужный бамбук будет хуже снежной лианы. Сильвия и Джулиан… – По-моему, Джулиан был первым мужем Сильвии, – обнаружили город и захотели переселить колонию туда».