Семь месяцев саксофона
Шрифт:
– Ой! – вскрикивает Мирьям и достаёт из-под стола руку.
– Фигу можешь опустить! – говорю я Кучерявому. – Подустал, наверно…
– Нисколько! – руку Кучерявый держит твёрдо, словно в ней не фига, а боевой меч. – Могу подержать ещё!..
На нашем столике появляется бутылка «Кармель Мизрахи», и я не спеша разливаю вино по рюмкам.
– Господи! – просит Кучерявый. – Господи, пошли, пожалуйста, на Ашера Сегала ежедневно по чудаку в белых брюках!.. Господи!..
Одобряю выступление Кучерявого и мысленно подсчитываю заработанное на «Чёрной монашке»; после вычета процентов, которые причитаются хозяйке кафе, получится, примерно, сумма стоимости трёх порций биточков. Конечно, не богато, но, когда ты готов проглотить даже ножи и вилки, биточки представляются крупной ценностью.
Г-жа Плоткина издали машет нам пухлыми ручонками – она, конечно, уверена, что мы пьём за её счастье.
Встаю из-за стола и направляюсь к хозяйке. «За проданный портретик прошу оплатить не деньгами, а тройной порцией биточков!» – требую я и, не дожидаясь ответа, возвращаюсь к своим друзьям. Я очень доволен своими финансовыми способностями и мысленно целую себя в лоб. Без всякого сомнения, при теперешнем падении курса шекеля, биточки гораздо надёжнее, чем деньги; во всяком случае, свою ценность (особенно в холодильнике) они сохранят на более долгий срок.
Кучерявый радостно потирает руки, Мирьям строит ему рожицы. Я охотно включаюсь в игру: умею отлично двигать носом и немного ушами.
***
– Обожаю давлёную клубничку, – говорит за соседним столиком дама, у которой полная шея. – Попросите, пожалуйста, давлёную клубничку!
Мужчина, который при даме, вздрагивает.
– Нет! – тихим, но решительным голосом говорит он. – Давить клубничку жалко…
– Глупый вы человек, – у дамы, кроме полной шеи, ещё и угрожающе-нервный смех, – это делается на кухне!..
– Не могу, – виновато улыбается мужчина и бессильно опускает голову.
– Вы не мужчина! – решает дама. – Вы даже не джентльмен!
– Могу пригласить на танец… – нерешительно предлагает он. – Или подарить один из тех портретиков, что на стене…
Вытягиваю шею – мои ноздри щекочет запах ещё трёх порций биточков.
– Кучерявый, – прошу я, – потрогай у меня пульс!
Кучерявый долго и основательно ощупывает мой локоть.
– Кажется, ты при смерти, – слышу я озабоченный голос друга. – Твой пульс совершенно не прощупывается.
– Совершенно?! – кажется, запах дополнительных биточков помутил мой разум.
– К чёрту портретик! – выстреливает за соседним столиком дама. – Кому нужны портретики?!
Опечаленный, опускаю голову, а потом, когда Кучерявый снова строит рожицы, отвечаю движением ушей.
Мы пьём вино, едим биточки, слушаем, как под потолком весело шалит саксофон, и теперь я твёрдо знаю, что именно для человеческого счастья необходимо больше всего.
Месяц второй
Воскресенье, вторник, четверг; воскресенье, вторник, четверг; воскресенье, вторник, четверг; воскресенье, вторник… Ни в один из воскресений, вторников и четвергов маму не выписывали. Сегодня снова четверг…
***
Удивительное совпадение – когда я в детстве жил в интернате, мама навещала меня по воскресеньям, вторникам и четвергам. Разве мог я тогда предположить, что когда-нибудь по воскресеньям, вторникам и четвергам буду навещать маму…
***
«Может быть, выпишут сегодня!» – думаю я и стучу по дереву полки, на которой восседает Мим. Никакого сомнения: деревянное оберегает от дурного глаза, длинного языка и всяческих напастей!
– Несчастия в нас самих, – угрюмо молчит Мим.
– Как скажешь, – умным людям с утра спорить не следует…
Натягиваю на себя брюки и спускаюсь на улицу.
Ничто, даже густая пыль, осевшая на «фиате», несчастным его не делает, потому что он всего-навсего машина. Машины могут быть старыми, побитыми, дефектными, запущенными, но только не несчастными, ибо несчастными бывают только люди; и, наверно, Мим прав, когда молча утверждает, что несчастья в нас от рождения, и что всем нам вместе с руками, ногами, почками и кишками приданы ещё и несчастья…
Включаю зажигание и, проехав метров сорок, решаю поставить перед собой цель: на нейтральной скорости докатиться до ларька Ханана. В жизни нельзя без цели…
– Привет! – издали кричит Ханан. – Что-то с машиной?
– Откуси себе язык! – говорю я. – С чего ты взял?
– Какая-то она вялая…
– Просто с утра сонная.
Ханан выносит две бутылки пива.
– Чего вдруг? – вглядываюсь в лицо Ханана.
– Сын у меня родился! – улыбается он. – Посередине ночи…
– Вот как, – улыбаюсь я тоже и тянусь за бутылкой.
Холодное пиво освежает размякшие за ночь внутренности.
– Ты весь светишься, – говорю я и думаю о том, что Ханану тридцать шесть, что он на целых десять лет старше меня.
– Сейчас бы бутылок семьдесят выдул! – сообщает он.
Задумываюсь: «Сколько бутылок выпила мама, когда родился я?»
– Семьдесят, не меньше! – повторяет Ханан. И протягивает ещё бутылку.
Кладу бутылку на заднее сиденье, поворачиваю ключ зажигания. «Фиат» принимается кудахтать, и я думаю, что если пожилая машина ещё в состоянии кудахтать, то с ней всё в норме… «А со мной?..» – думаю я потом.
– Приходи рисовать моего сына! – кричит Ханан. Под залитой пивом майкой перекатывается большой весёлый живот.
«Надо же, – думаю я, – человек не прочь выдуть семьдесят бутылок пива! Счастье может и погубить…» Сворачиваю на Реховотское шоссе.
***
Я знаю: мама рожать меня не хотела – так получилось. Наверно, не сумела достать таблетку… Чудеса!.. Так уж получилось – хотела природа… Кому придёт в голову обижаться на природу?..
***
– Мама, – сказал я однажды, – у теб я б елый лоб и белый нос, они белые, как клавиши на рояле.