Шрифт:
Первая часть
Мучача детестабле
Отвратительная девчонка
«Девочка» по-испански — «мучача». Это сообщил мне Илья. В прошлом году ему вздумалось осваивать испанский язык (будто мало немецкого и английского!). За неделю Илюха выучил полторы сотни испанских слов и два десятка фраз. Вот тогда он впервые и обозвал меня мучачей.
Я бросила в него тапочкой. Он увернулся и начал объяснять, что в этом слове нет ничего обидного. Я сказала «врёшь!» Потому что мне было известно: «девочка» по-испански — «нинья». Так называлась самая маленькая каравелла Колумба. Уж в кораблях-то я разбираюсь получше ненаглядного братца, хотя в голове у него немало сведений по всяким-разным вопросам (называется «эрудит»).
Эрудит Илюха сообщил, что «нинья» — это девочка ясельного или детсадовского возраста, а «мучача» — между между «ниньей» и «сеньоритой».
— Этакое нескладное существо бестолково-переходного возраста…
Вторая тапка попала в Илюхину поясницу. В ответ он заявил, что я не просто «мучача», а «мучача детестабле», то есть «отвратительная девчонка». Больше тапок у меня не было, я бросила в него пластмассовый стакан с засохшими ромашками (не попала). Братец укрылся в большой комнате и подпирал спиной и другим местом дверь, пока я колотила в нее кулаками и пятками. И сдержанно гоготал…
В нашей квартире две комнаты. Которая попросторнее, называется «большая». А наша с Ильей — «детская». Теперь название, конечно, устарело. Какое там детство, если Илюха почти студент, а я… в общем «мучача» и, к тому же, на вид старше своих неполных двенадцати лет. В прошлом учебном году, когда строились на физре, я была в шеренге вторая справа. Выше стоял только Левка Дубов по кличке Пень. А нынче, в седьмом классе, я, чего доброго, окажусь вообще правофланговой…
Год назад Илья натянул в нашей комнате леску с колечками. На колечках — зажимы. С их помощью Илья прикрепил к леске занавес, который мама сшила из разноцветных старых штор (на новую материю денег не нашлось). Илюха разъяснил, что по закону «взрослеющие разнополые дети» не должны обитать в одной комнате. А если расселиться невозможно, то пусть будет хотя бы так…
Я сказала, что он «разнополая балда», но сильно не спорила. Идея с занавесом была неплохая. Он делил «детскую» посередине (рядом с люстрой, которую мы с той поры зажигали очень редко). Задернешь — и оказываешься словно в своей отдельной комнате, сама себе хозяйка. Впрочем, «устраивали суверенитет» мы только по вечерам, когда наступала пора укладываться. Я ложилась раньше. Илюха засиживался до ночи — то над книжками, то над какими-то схемами. Пестрые цветы, квадраты и орнаменты на сшитых шторах неярко просвечивали от его настольной лампы. Мне это нравилось: уютно так…
Но если брат не ночевал дома, я оставляла занавес незадернутым. «Вспоминала детство». Смотрела в окно над Илюшкиным столом — на листья, звезды и отблески станционных фонарей.
В последнее время Илья часто оставался на ночь у своих друзей. Мама каждый раз нервничала так, будто он отправился на войну. Нервничала она и в тех случаях, если он просто задерживался где-нибудь допоздна. «Это же не пустые страхи! Вы же знаете, в каком криминальном мире мы живем!» Надо сказать, Илья понимал мамину боязнь. Он ей твердо пообещал, что, если не приходит домой до одиннадцати вечера, то обязательно звонит: где он и что с ним. И всегда выполнял обещание, хотя порой и зубоскалил по этому поводу.
Вот и сегодня он позвонил за пять минут до «контрольного срока». Мама схватила трубку в большой комнате, а я в коридоре (потому что тоже слегка беспокоилась).
— Мам, добрый вечер! Мы тут засиделись у Толика Гаевского, ты его знаешь… Ну, такое дело, идея одна проклюнулась, хакеры всего мира засохнут от зависти. Принцип двойного рикошета… Придется сидеть до ночи… Конечно, заночую. Ну, мама, это же лучше, чем пешком переть через полгорода, автобусы не ходят… Ну, я же не виноват, что дома нет компьютера. А у Толика машина супер-класс!.. Нет, не утром, а ближе к вечеру, раньше мы не управимся… Что?.. Мама, у меня всего неделя до начала сладкой студенческой каторги, я хочу потратить эти дни с максимальной пользой для человечества… Ты не волнуйся, Евдокия Петровна, это бабушка Толика, угощает нас кофием и капустными пирожками. И следит за нашим хорошим поведением…
— Ты даже забыл, что у твоей сестры завтра день рождения, — сказала мама.
— Что?.. А! Ничуть не забыл. Буду как раз к вечернему чаю.
Мама положила трубку. За Илюху она была теперь спокойна. Более или менее.
— Имей ввиду, с тебя подарок, — сообщила я братцу со своего аппарата.
— А, это ты, мучача! Как дела?
— Что это за идея двойного рикошета?
— Ну… потом попытаюсь втолковать, если интересно. Не телефонный разговор…
— Подумаешь, засекреченные гении… Днем какая-то девица приходила, тебя спрашивала.
— Катерина, что ли?
— Катерину я знаю. Эта незнакомая…
— Ну и ладно… — сказал он оч-чень равнодушно. — А впрочем… обрисуй, если помнишь.
— Ну… девица как девица. Малость рыжеватая. Судя по лицу, не совсем дура. И вообще ничего, вполне сексапильная сеньорита…
Я отчетливо представила, как он ненатурально вытаращил глаза:
— Че-во-о? Ты откуда слова-то такие знаешь?
— Здрасте! Век спутникого телевидения, Илюшенька. И к тому же я не «нинья».
— Я приду и покажу, кто ты такая! Взгрею по заднице!
— Давай, давай, — сказала я, вспомнив недавний урок дяди Кости. — Не забудь про подарок.
— Будет тебе подарок… Кабра синвергюэнца.
— Как-как?
Братец с удовольствием повторил. Он уже забросил испанский, но кое-какие выражения помнил. После разговора я посмотрела в словаре: что это значит? Оказалось «нахальная коза» (а как красиво звучит!). Но в тот момент, у телефона, я ничего не поняла и только сказала на всякий случай:
— Сам такой.
Он погоготал…
Разобравшись со словарем, я решила, что пора спать. Улеглась, выключила свою лампу на столике, занавес задергивать, конечно, не стала.
В окно как бы вдвинулась всей грудью августовская ночь: черное небо, еще более черное кружево кленов, переливчатые звездные огоньки в листве. И время от времени отблески на листьях — как пролетающие желтые птахи.
Громче стали звуки.
Мама любит повторять: «Мои дети выросли под вопли маневровых тепловозов». Ну, вопли не вопли, а покрикивают локомотивы часто. И вагоны лязгают, когда их сцепляют и расцепляют. И голоса диспетчеров в динамиках такие, что порой можно разобрать слова: «Две цистерны — на седьмую!.. Осторожно, по третьему пути следует пассажирский!..»