Семь дней
Шрифт:
— Почему он перестал писать про коммунистов? — спросил Гриссел. — Почему не упомянул о них в своих письмах в газеты?
Все посмотрели на него.
— Бригадир, тот, кого мы ищем, — не идиот. Он наверняка понимает, что пресса с радостью ухватилась бы за «коммунистический след». Но в письмах в СМИ он даже не заикается ни о каких коммунистах.
— Как по-вашему, почему? — спросила Мбали у Гриссела.
— Потому что коммунисты — просто… ерунда. Как говорит детектив Нкхеси, Слут окружали одни капиталисты. По-моему, он пытается сбить нас со следа. Только не знаю почему.
— Возникает еще один важный вопрос: был ли он знаком со Слут? — спросил Ньяти.
Никому не хотелось отвечать. С больными на голову ничего нельзя понять наверняка.
— Вопрос пока остается открытым, — ответил Дюпре.
— По-моему, мы должны усилить охрану полицейских участков, — заключила Мбали. — И пусть фиксируют все проезжающие машины…
16
У себя в кабинете Гриссел прослушал сообщения, записанные на автоответчик его мобильного телефона. Первое было от Ханнеса Прёйса, директора «Силберстейн Ламарк».
«Капитан, я только что получил ваше сообщение. Можем мы с вами поговорить завтра? Я буду на работе с семи утра».
Второе было от Алексы. Всего лишь робкое «Привет», потом секунда тишины — и щелчок. Она отключилась.
Грисселу все больше делалось не по себе. Он набрал ее номер и стал слушать длинные гудки. Она не отвечала.
Дурной знак.
Когда он утром уходил, она пообещала, что больше сегодня пить не будет.
Может быть, она в душе?
Надо было позвонить раньше. А сейчас лучше всего съездить к ней и проверить.
Гриссел нашел в списке контактов номер Купидона и позвонил ему, потому что в конце совещания бригадир Мани многозначительно сказал ему:
— Бенни, люди выстраиваются в очередь, чтобы тебе помочь. Воспользуйся ими!
— А я думал, ты никогда не позвонишь, — ответил Купидон с плохо скрываемым упреком, словно капризный мальчишка-подросток. Гриссел сразу вспомнил Фрица и его желание сделать татуировку.
— Вон, я только что вышел с совещания у Мани.
— Да я ведь просто так говорю, напарник!
— Дело я занесу к тебе в кабинет. Почитай, вдруг тебе удастся что-нибудь в нем нарыть. Завтра в десять я договорился о встрече с Рохом, бывшим бойфрендом убитой. Если захочешь поехать со мной, подваливай где-нибудь к половине десятого.
— Отлично!
Бенни попрощался и отключился, потом достал из папки белый конверт с рискованными фотографиями. Завтра утром, до поездки в Стелленбош, он хотел поговорить с Анни де Вал, фотографом, которая снимала Ханнеке Слут. Он знал, что Купидон непременно найдет что сказать о фотографиях, и был совсем не в настроении для подобных шуточек.
С работы он вышел около половины десятого. К разговору с Фрицем пришлось морально готовиться. Главное — не задавать вопросы, которые вызовут его отторжение. Не спрашивать «Где ты?» или «Что ты делаешь?», потому что ответом на подобные вопросы неизменно служило:
— Папа, ты что, не доверяешь мне?
После развода их с Фрицем отношения осложнились. В отличие от снисходительной и по-матерински заботливой Карлы сын во всем обвинял его. Гриссел осторожно напомнил Фрицу, что он выполнил все условия ультиматума, который поставила ему Анна, и не пил сто пятьдесят семь дней. А потом она ему призналась: «Я полюбила другого». Адвокатишку с БМВ, в дорогом костюме, с прилизанной челкой…
Фриц возразил:
— Папа, но ведь до этого ты пил тринадцать лет!
Чистая правда.
Гриссел набрал номер сына.
— Все ясно, значит, Карла уже настучала! — с ходу заявил Фриц.
— Насчет чего настучала?
— Да насчет тату! Вот змея!
— Фриц, как ты?
— Папа, мне восемнадцать лет, если я захочу, то имею право наколоть себе тату. Мы живем в свободной стране!
— Как у тебя прошли выходные?
— Ты совсем не об этом хотел поговорить! Ты никогда не звонишь мне в воскресенье вечером!
Гриссел сдался:
— А мама согласна?
— Карла пока еще не нажаловалась маме, но это вопрос времени. Учится в университете, а до сих пор ведет себя по-детски.
— Фриц, татуировка — дело серьезное.
— Пап, да я маленькую. На плече.
— А Карла говорит, что на всю руку.
— Она врет, мать ее так и растак!
— Фриц, не ругайся!
— У тебя научился, папа.
Туше!
— Что за татуировку ты собираешься наколоть?
— Да тебе-то какая разница?
— Мне просто интересно.
— Предупреждаю, тебе не понравится.
— Ну, все равно, скажи.
Долгая пауза.
— «Пэроу рулит».
— «Пэроу рулит»?
— Ну да… — вызывающе ответил Фриц.
— Потому что ты играешь в группе Джека Пэроу?
— Нет, папа. Потому что в Пэроу мои корни.
— Ты родился в клинике в Панораме, а вырос в Бракенфелле.
— Зато ты, папа, вырос в Пэроу. Я некоторым образом тоже выходец из рабочего класса.
Гриссел вздохнул. Он подозревал, что слово «Бракенфелл» слишком длинное и не поместится на тощем подростковом плече. Потому-то Фриц вдруг и вспомнил о своих якобы «рабочих» корнях и об отцовской родине. Ну а «рабочий класс» — чистый хип-хоп.
— Окажи мне одну услугу, — попросил Бенни.
— Какую, папа?
— Подожди всего неделю.
— Чтобы папочка обо всем сказал мамочке.
— Я ни слова ей не скажу. — Все равно они с Анной ни о чем не могут говорить не ссорясь. Пожалуй, и в желании сына сделать татуировку Анна тоже обвинит его.
— Клянешься, папа?
— Клянусь.
Долгая пауза.
— Ладно!
Он сразу все понял, когда толкнул входную дверь. Она оказалась незапертой.
Саму Алексу он нашел в гостиной. Она свернулась калачиком в большом мягком кресле и тихо посапывала. На ковре валялся пустой бокал, на столе стояла бутылка джина, на три четверти пустая. В пепельнице гора окурков.