Чтение онлайн

— Итак, — начал Морозов, — гражданка Калистратова Клавдия Васильевна, пол женский, возраст двадцать шесть, рост сто шестьдесят один сантиметр, упитанность достаточная, цвет кожных покровов?..

— Бледно-серый, — подсказал эксперт.

— Бледно-серый… Как там у вас дальше?

Левит включил диктофон на прослушивание: трупные пятна, окоченение, температура трупа, гнилостные изменения — словом, все, что неизбежно связано со смертью, которая намного однообразнее и предсказуемее жизни.

Левит подписал протокол, не читая. В глаза бросился стоявший на прикроватной тумбочке большой флакон духов «Парфюм принцесса Марина де Бурбон» — 125 $.

«Однако…»

Морозов вышел на балкон дать знать работникам санитарно-эпидемиологической службы, что пришел их черед. Вокруг машины, которая должна была повезти Клавдию Васильевну в последнее путешествие, собралась кучка особо любопытных соседей.

Поскольку входная дверь оказалась неповрежденной — оперативник проник в квартиру через соседний балкон и открыл замок, — осталась последняя формальность: наложить печать.

Весь этот казенный церемониал неявно, если не гротескно, переплетался с фрагментами древнего погребального культа: запись в Книгу Смерти, ладья Харона-Осириса с бензиновым мотором, парасхиты — санитары, плакальщицы — с сухими глазами и равнодушными лицами и, наконец, печать вечного молчания, наложенная на дверь, а не на уста.

Жаль, что вокруг не было никого, кто бы мог провести и осмыслить противоречивую, но далеко идущую аналогию.

Люди потеряли уважение к смерти. Она не трогала, не удивляла, да, пожалуй, и не пугала, воспринимаясь как принадлежность быта, о которой вспоминают, когда приходит нужда. Мудрый и человечный завет: «Memento mori»[1] — был забыт, а если и вспоминался, то как-то по-лагерному: «Сегодня умри ты, а уж я — завтра».

Глава вторая Чемоданчик президента

Фортуна подстерегала обозревателя «КС» Саню Лазо на станции метро Площадь революции, но он, ясное дело, не знал об этом. Наряду с другими партийно-комсомольскими органами печати, популярная молодежная газета сохранила свое историческое название «Комсомолец столицы», демонстративно перечеркнув его косым сплетением заглавных литеров. По этой причине, сначала в журналистских, а затем и в самых широких кругах, она сподобилась прозвания «Кость», что нашло согласие с аббревиатурой и конфигурацией вензеля, натурально похожего на заостренный обломок упомянутого предмета.

Логотип далеко не всегда отражает содержание, но «КС» и вправду стала форменной «костью в горле» для многих, включая все ветви власти, силовые структуры и экстремистов обоих флангов.

Вынесенный толпой из вагона, Саня оказался прижатым к постаменту с бронзовой фигурой колхозницы, что никак нельзя было счесть знаком судьбы, ибо все, что происходило в тот момент в зале, не имело ни малейшего отношения к сельскохозяйственной тематике. Пожалуй, более уместен оказался бы пограничник с собакой.

Оба выхода в город были закрыты, и пассажиров с прибывающих поездов направляли вниз — через Театральную на Охотный ряд, о чем с короткими промежутками оповещала трансляция. Увидев милицейское оцепление, Саня достал удостоверение и принялся пробиваться навстречу потоку, который нес его к запруженным эскалаторам за полуовалом перил. Он угодил в самую кульминацию, потому что, как вскоре выяснилось, поезда вообще перестали останавливаться, минуя на повышенной скорости центральный пересадочный узел столицы. Станцию очищали основательно и вполне профессионально. Тем более хотелось остаться и разнюхать причины переполоха. Не обращая внимания на тычки и ругань, Сане ценой неимоверных усилий удалось протиснуться на платформу и, дав крюка, продраться к цепочке омоновцев.

Бегло оценив диспозицию, Саня понял, что тут представлены все силовые структуры, включая службу охраны Президента. У него была отличная память на лица.

После дежурных пререканий, сопровождавшихся качанием прав, ему позволили пройти к начальству.

У заграждения перед подъемными эскалаторами с Охотного ряда темпераментно беседовали три милицейских полковника, генерал и еще двое в штатском. По их настороженным лицам Саня понял, что узнан, но на всякий случай представился по всей форме.

Выступления в печати и на телевидении принесли ему скандальную, скажем прямо, известность. Особенно среди людей в погонах. Что-что, а припечатать броским словом он умел. К одному из министров так и прилипло обидное прозвище. Журналисту угрожали судом и пулей в затылок, но пока Бог миловал. Короче говоря, связываться с ним выходило накладно.

— Ладно, оставайтесь, — после долгой паузы разрешил лысый, с жиденьким начесом мужчина в темном, не по погоде, пиджаке, застегнутом на все пуговицы.

Его лицо, круглое и одутловатое, с глубоко запавшими глазками, показалось Сане знакомым. Кажется, он мельком видел эту лысину то ли с Власовым, то ли даже с Рыжковым. Определенно из бывшей «девятки».

— Вас, кажется, Александром зовут? — колюче сверкнув из-под кустистых бровей, он оглядел Саню с головы до ног и медленно отвел взгляд.

— Так точно… А вас, простите?

— Без комментариев.

— Все понятно… Во всяком случае, спасибо за содействие… А нельзя узнать, что тут происходит?

«Лысый» молча указал на статую сталевара, олицетворявшего рабочий класс. Она находилась на противоположной стороне, в отчужденном, как наметанным глазом определил Лазо, пространстве. В ногах гегемона плашмя лежал, пребывая в неустойчивом равновесии, самый обычный на вид «дипломат» черного цвета, с металлической окантовкой и наборным замком.

Не составляло труда догадаться, что именно это и явилось причиной заварухи. Случай в наше веселое время обыденный. В кейсе могло лежать все, что угодно: бомба, фирменные документы, портативный автомат, пачки долларов, пакеты крега, а то и вовсе поллитровка с нехитрой закусью. Словом, ничего из ряда вон выходящего. Если бы не паника, которую подняли пассажиры, и, главное, режимное расположение станции, можно было бы ограничиться и более скромными мерами. Но вышло, как вышло, то есть, как всегда.