Чтение онлайн

Долгое время Карузерс с долготерпением мученика выдерживал все это. Но вдруг он осознал, что годы проходят, и пустился во все тяжкие, как студент-первокурсник. А потом принялся за выпивку. Почему? То ли потому, что счел себя уже слишком старым, чтобы доставить удовольствие молодой здоровой женщине? То ли вдруг пожалел о долгих годах абстиненции? Мара, сообщившая мне все эти сведения, несомненно, слегка темнила. Однако она призналась, что нередко спала с ним в одной постели, дав при этом понять, что он никогда не помышлял приставать к ней. И единым духом выпалила, что и другие девушки спали с ним. Подтекст заключался в том, что Карузерс приставал только к тем, кому «приставания» нравились. Какой особый резон заставлял Мару отклонять «приставания», я так и не понял. Может быть, он не хотел «приставать» к той, которая была ему сиделкой? По этому деликатному вопросу мы еще поспорим с Марой, когда будем прощаться.

День был безумный, и вечер тоже. Я крепко хватанул и уснул прямо на полу. Скажу в оправдание, что пришло время обеда, а у меня с утра крошки во рту не было. По словам Мары, мое поведение привело Карузерса в дикую ярость. Ей пришлось потрудиться, чтобы помешать ему разбить бутылку о мою голову. Чтобы он успокоился, она прилегла с ним на софу. Правда, она не сообщила мне, пытался ли он на этот раз «приставать» к ней. Он немного прикорнул, а когда проснулся, был зверски голоден и потребовал, чтобы его немедленно и хорошо накормили. Пока он спал, он совершенно забыл о госте в своей квартире и, увидев меня, по-прежнему спящего на полу, снова рассвирепел. Она потащила его из дому – надо же было как следует его накормить. На обратном пути она уговорила его купить для меня несколько сандвичей и немного кофе. Сандвичи и кофе я вспоминаю – это было что-то вроде интерлюдии при погашенном освещении. С появлением Валери Карузерс забыл наконец обо мне. Остальное видится мне совсем неясно. Вспоминается, как входит красивая девушка и обнимает Карузерса. Вспоминается, как я беру стакан, выпиваю и снова проваливаюсь в забвение. А потом… А потом, как рассказала Мара, они с Валери немножко поцапались. А Карузерс, упившись до чертиков, вывалился на улицу и исчез.

– Но когда я проснулся, ты сидела у него на коленях.

Да, так и было, согласилась она, но это лишь после того, как, промотавшись по всему Виллиджу, она разыскала Карузерса на церковной паперти, схватила его и привезла на такси домой.

– Ты, видно, очень в нем заинтересована – лезешь во все эти передряги.

И этого она не стала отрицать. Сил, наверное, не хватило. Она так устала от бегания по всему Виллиджу, что опустилась теперь на пол рядом со мной.

Так прошел этот вечер. Разобиженная Валери покинула дом, по пути смахнув на пол дорогую вазу. А зачем возле меня хлеборезный нож, хотелось бы знать? Какой нож? Ах этот… Карузерс дурачился, притворялся, что хочет тебя зарезать. Она легко отобрала нож. Он ведь безвреден, Карузерс. Мухи не обидит. Мухи не обидит, подумал я, но все-таки лучше бы она меня разбудила. Что там еще происходило? Бог только ведает, что творилось в темноте, пока я спал. Если уж она не побоялась заняться мной, когда в любую минуту мог прийти Карузерс, могла и ему позволить «поприставать», раз это его успокаивает.

Как бы то ни было, а теперь четыре часа утра. Карузерс крепко спит на кушетке, а мы выходим на Шестую авеню и, отойдя чуть-чуть от дома, начинаем спорить. Я хочу отвезти ее домой, а она говорит, что уже поздно.

– Но я провожал тебя домой и в более поздние часы.

Мне так не хотелось оставлять ее в логове Карузерса. Но у нее были свои доводы:

– Как ты не понимаешь, я не была дома уже несколько недель, все мои вещи здесь.

– Значит, ты живешь с ним. И чего ты мне сразу об этом не сказала?

– Я не живу с ним. Я здесь на время, пока не найду пристанища. А домой больше не вернусь… У меня был крупный разговор с матерью. Я ушла и сказала, что никогда не вернусь.

– А что же твой отец?

– Его не было дома. Я знаю, он будет в отчаянии, но я больше не могу…

– Тогда прости меня, – сказал я. – Ты, наверное, здорово намучилась. Пойдем, я тебя провожу – тебе надо отдохнуть.

Мы двинулись по пустынным улицам обратно. Вдруг она остановилась и порывисто обняла меня.

– Ты мне веришь? – спросила она, и на ее глаза навернулись слезы.

– Конечно, верю. Но мне хочется, чтобы ты нашла какое-нибудь другое место. Почему ты не хочешь, чтобы я тебе помог? Денег на комнату я всегда смогу добыть.

– Ох, мне теперь не надо помогать, – сказала она и вдруг просияла: – Я совсем забыла тебе рассказать. Я уезжаю на пару недель на природу. У Карузерса на Севере есть охотничий домик в лесу. Вот мы трое, Флорри, Ханна Белл и я, отправляемся туда. Это самые настоящие каникулы. Может, и ты сможешь присоединиться к нам? Попробуй, а? Ты доволен теперь? — Она остановилась и поцеловала меня. – Видишь, не так уж Карузерс и плох, – добавила она. – Сам-то он не едет, просто угощает нас длинным загородным пикником. А был бы он моим любовником, как ты вообразил, разве отпустил бы меня одну? Ты ему не нравишься, он тебя боится – ты слишком серьезный конкурент. Но в конце концов, какое тебе дело до его чувств! Он ведь и замуж за него выйти попросит, если жена умрет, но не потому, что я его любовница, а просто хочет быть моим настоящим покровителем. Теперь ты понял?

— Нет, – сказал я, – не понял. Но все в порядке. Тебе ведь и в самом деле нужен отдых; надеюсь, там будет весело. А что касается Карузерса, какая разница, что я думаю о нем? Мне он не нравится, я ему не верю. И не думаю, что у него такие уж благородные побуждения, как ты мне расписала. Но он, надеюсь, долго не протянет – вот и все. А будь у меня случай дать ему яду, не задумываясь отравил бы его.

Мы остановились перед домом.

– Я буду тебе писать каждый день, – сказала она.

– Послушай, Мара. – Я привлек ее к себе и зашептал в самое ухо: – Мне так много надо было тебе сказать, а все ушло в песок.

– Знаю, знаю, – лихорадочно шепнула она.

– Может быть, что-то изменится, пока ты будешь там, – продолжал я. – Невозможно так жить дальше.

– Да-да, ты прав, ты прав. – Она еще теснее прижалась ко мне. – И мне осточертела эта жизнь. Я хочу обдумать в тишине, как выбраться из этой неразберихи.

– Хорошо, – сказал я, – может быть, мы что-нибудь и сообразим. Ты будешь писать, обещаешь?

– Конечно, буду… каждый день, — сказала она и открыла дверь.

Я постоял еще немного после того, как она скрылась. Я спрашивал себя, зачем отпустил ее, почему был таким дураком. Я спрашивал себя, не правильнее ли было бы схватить ее сейчас, и пусть летит к чертовой матери жена, пусть туда же отправляется работа. Я шагал по улице, в голове кипели и сталкивались эти мысли, а ноги несли меня к дому.

Ну вот, она отправилась в леса на Север. Уехала, уехала на самом деле. Две эти засранки сопровождали ее, так что все сложилось просто замечательно. Там их ждала пара чудесных лесовиков, которые приглядывали за ними, варили пищу, показывали, как надо проходить речные пороги; по ночам, под высыпавшими на небо звездами, играли для них на гитаре и гармонике и все такое прочее. Все это она втиснула на оборот открытки с изображением роскошной еловой шишки, упавшей с сосны где-то в штате Мэн.