Чтение онлайн

— «В другом», — насмешливо повторила она. — В таком случае «dit moi» [6] .

Его речь была правильной, а по тому, как он произносил слова, она поняла, что он местный. Сорочка явно сшита на заказ, но манжеты с тусклыми серебряными запонками выглядели потертыми. То, что он принадлежал к элите, ее порадовало. Она знала этих людей. Именно они ее вырастили и использовали на трех разных континентах. Взамен она научилась манипулировать ими.

Мужчина покачал головой:

— Мне очень жаль, но эту историю нельзя рассказывать в приличной компании.

— Тогда, наверное, стоит начать с того, что ты скажешь, что пьешь, а там посмотрим.

Он поднял высокий бокал.

— Думаю, мы оба пьем джин. Я предпочитаю без тоника, он только растворяет алкоголь.

— Верно, однако газирование ускоряет усвоение, а хинин помогает бороться с малярией в какой-нибудь экзотической стране.

— Боюсь, я никогда не оказывался дальше Ньюпорта летом. — Круговым движением мужчина провел пальцем над бокалами, будто этим действием как по волшебству мог их наполнить, и бармен почти молниеносно исполнил заказ. — Моя бабка не сомневалась: хинин помогал ей справляться с подагрой. Она принимала по целой пипетке каждый вечер, но мне кажется, возбуждающее действие оказывал графинчик с вермутом, которым она все запивала. — Он покраснел так, что было заметно даже при тусклом свете. — Я хотел сказать «целебное действие»…

Наз чокнулась с ним. Они сделали по большому глотку, потом еще по одному.

— «D-I-М-Е», — напомнила Наз.

— Ладно, — хмыкнул мужчина, — сама напросилась. На процедуре посвящения в закрытый студенческий клуб от кандидатов требовалось предоставить себя в распоряжение, если ты понимаешь, о чем я, девушки-волонтерки, которую называли «монетной любовницей». Она переводила дюймы в центы, и эта цифра записывалась на лбу парня несмываемыми чернилами. Те, кто не дотягивал до пятачка, отсеивались, и в клуб их не принимали. Я оказался среди всего трех «десятицентовиков», что, если честно, меня сильно удивило, так как я не сомневался, что до этой цифры мне не хватало пары центов.

Он помолчал и добавил:

— Не могу поверить, что рассказал тебе эту историю. Я даже не знаю, что хуже: что я вообще рассказал об этом или что считал свои размеры на пару центов меньше.

Наз засмеялась.

— Наверное, мне стоит рассказать, сколько конфет можно купить на восемь центов или девять… — Она осеклась и покраснела еще больше собеседника, а тот замахал руками, как утопающий.

— Бармен! Совершенно очевидно, что для такой беседы нам надо еще выпить.

— А теперь скажи, — попросила Наз, когда их бокалы были снова наполнены, — что тебя так расстраивает?

— Я, хм… — Мужчина нахмурил лоб, стараясь сообразить, что Наз имела в виду. — Мне надо представить научному руководителю первую главу своей работы завтра после обеда.

— Для студента ты что-то староват.

— Это для докторской степени.

— Значит, вечный студент! И сколько страниц надо выдать?

— Пятьдесят.

— А сколько осталось написать?

— Пятьдесят.

— Понятно, — рассмеялась Наз. — Теперь я понимаю, почему у тебя в районе бровей наблюдается, хм, некоторая нахмуренность. А о чем докторская?

— Ради Бога! — отмахнулся мужчина. — Может быть, настало время познакомиться?

— Ой, извини. Наз. В смысле… — Она запнулась, решив, что прозвища недостаточно. — Наз Хаверман, — продолжила она, протягивая руку. — Назанин.

Пальцы мужчины были прохладными от бокала.

— Назанин, — повторил он. — Это… персидское?

— Очень хорошо! Обычно думают, что я из Латинской Америки. По материнской линии, — добавила она гораздо тише.

— Похоже, все не так просто.

Наз грустно улыбнулась и хотела сделать глоток, но бокал был снова пуст.

— А ты не сказал, как тебя зо…

— Чандлер. — Он сжал руку так сильно, что она почувствовала, как на кончиках пальцев бьется пульс, только не поняла чей: ее? его? — Чандлер Форрестол.

— Чандлер. — Повторение имени напомнило ей, что у нее были губы. При произнесении звука «Ч» они немного вытягивались, а чтобы сказать «дл», кончик языка перемещался с мягкого неба, в результате чего возникало ощущение, будто она послала ему воздушный поцелуй. — Форрестол. Звучит знакомо.

Чандлер неловко улыбнулся:

— Скорее всего это дядя. Он был министром…

— Обороны! — восторженно воскликнула Наз, но внутри невольно напряглась. Очень странное совпадение… учитывая обстоятельства. — При Рузвельте, так?

— При Рузвельте он был министром военно-морского флота, а обороны — при Трумэне.

— Я и вообразить не могла, что болтаю с представителем политической элиты.

Но Чандлер отрицательно замотал головой:

— Я держусь от политики как можно дальше. Как ты правильно заметила, я — вечный студент, и если все пойдет так, как я рассчитываю, то останусь им до конца своих дней.

Они вдруг оба заметили, что продолжают держаться за руки, и отпустили их. Как истинный джентльмен, Чандлер, представляясь, слез с высокого стула и стоял теперь перед ней. Но снова уселся. Почувствовав, что близость, какую она ощущала, когда они держались за руки, никуда не исчезла, Наз успокоилась. Она давно этим занималась и понимала, когда сделку можно считать заключенной.

— Ты не извинишь меня на минутку? Мне надо попудрить носик.

Провинция Камагуэй, Куба

26–27 октября 1963 года

Дорога к деревушке, которую назвал Бейо, была проложена через густые заросли джунглей. Просеку постоянно расчищали от травы, но она вырастала снова. Теперь трава была короткой и ровной, как на площадке для гольфа. Плотная завеса из деревьев, ползучих растений и листвы казалась искусным творением мастеров, укладывавших их ряд за рядом, как звенья кольчуги. Мельхиор подумал, что основная разница между джунглями и лесом заключалась не в широте или климате, а в готовности мелких растений уступить место более крупным. В зонах умеренного климата дубы, клены и хвойные деревья подавляли кронами и разветвленной корневой системой всю остальную жизнь, а в тропиках сети ползучих растений душили деревья — в основном эвкалипты и пальмы. Красное дерево, лимонное дерево и акации уже давно выращивались искусственно. Странные суккуленты цеплялись за кору и корни деревьев и высасывали из них жизнь, оставляя одни белые скелеты. Будь у Мельхиора склонность к обобщениям, он бы наверняка заметил в этом нечто символическое: стабильность северных демократий, идущая сверху вниз, как антипод анархии южных стран, которую подпитывали низы. Но жизнь в разведке превратила его в законченного прагматика, имевшего дело с фактами, а не абстракциями. Эдди Бейо, его связи с советскими офицерами и то, что они хотели ему продать.