Щит
Шрифт:
Выбравшись на карниз, Шершень посмотрел на небо и поморщился: Двуликий, почуявший появление Вседержителя, решил поинтересоваться тем, что происходит в его [13] ночи, и приказал Уне окинуть взглядом улицы Аверона. Та послушно выглянула из облаков и засияла, как маленькое, но злое солнышко.
С ненавистью посмотрев на ее ухмыляющийся лик, Растан мысленно помянул Бога-Отступника самыми нехорошими словами, на ощупь добрался до нужного окна и забрался на подоконник. Белые пятна, плавающие перед глазами, никак не хотели исчезать, поэтому он несколько раз моргнул, шагнул в темноту и… ослеп от страшного удара в лицо.
13
В этом мире верят, что время Двуликого — ночь. А Дейр и Уна — его слуги…
— А вот и последний… — донеслось до него сквозь пелену наползающего небытия.
— Замечательно! Связать — и к остальным…
Глава 2
Баронесса Мэйнария д’Атерн
Покои для сумасшедших выглядели немногим лучше, чем камера в темнице нашего родового замка: голые стены, покрытые бурыми пятнами, исцарапанный каменный пол, который в последний раз подметали еще во время правления Шаграта Первого, обшарпанная кровать без балдахина, перекошенный колченогий стол, изрезанный ножами табурет и ночная ваза. К моему удивлению, оказавшаяся чистой.
Шкафов, ковров, зеркал и тому подобных излишеств не было. Камина — тоже. Впрочем, зачем камины сумасшедшим? Они же не понимают, что огонь жжется? Значит, могут себе навредить.
Пахло в этих самых «покоях» соответственно — затхлостью, заплесневелым сыром и гнилью. Ну, и для полного счастья — нечистотами.
Единственным светлым пятном во всем этом царстве запустения, освещенном светом одной-единственной свечи, была стопка белоснежных простыней, лежащая на потертом покрывале.
«Надо же, новые!» — отрешенно подумала я. И криво усмехнулась…
— Его светлость просил передать свои искренние извинения за то, что эту ночь вам придется провести в таких жутких условиях… — раздалось у меня за спиной. — Дело в том, что…
— Можете не объяснять… — не оборачиваясь, буркнула я. Потом вспомнила о правилах хорошего тона и добавила: — Я принимаю его извинения…
Мажордом пробурчал себе под нос что-то невразумительное, аккуратно положил на стол мешок с кромовскими трофеями и рванул к кровати. Видимо, чтобы застелить мне постель.
Любоваться на его сухощавый зад, как, впрочем, и на слащавую физиономию, мне совершенно не улыбалось, поэтому я повернулась к двери, рванула ее на себя и кивнула головой в сторону коридора:
— Можете идти: я хочу побыть одна…
— Э-э-э…
— Вон!!!
— Как прикажете, ваша милость! — мажордом изобразил куртуазнейший поклон и, обойдя меня по дуге, выскользнул из комнаты. А через мгновение в дверном проеме возникли двое воинов в цветах Рендаллов: — Ваша милость, его светлость граф Грасс приказал нам вас охранять…
— Приказ есть приказ… — стараясь держать себя в руках, выдохнула я. — Охраняйте. Но… находясь в КОРИДОРЕ!!!
Почувствовав, что я на грани срыва, они одновременно приложили к груди десницы и исчезли. Благоразумно затворив за собой дверь.
На остатках душевных сил я добралась до кровати, упала лицом вниз и, обняв Посох Тьмы, затряслась в беззвучных рыданиях: ощущение абсолютного бессилия, которое я испытала в «Королевском льве», навалилось на меня с новой силой. И в считаные мгновения выстудило душу…
…Еще совсем молоденький, но уже исполненный ощущения собственной важности парнишка, без всякой необходимости прижимающий к бедру меч, церемонно поклонился графу Грассу и звонко доложил:
— Ваша светлость! Там — королевская стража… С ордером на арест Бездушного по имени Кром…
— Что? Какой, к Двуликому, арест? — непонимающе воскликнула я. — И… в чем его обвиняют?
Парнишка равнодушно посмотрел на меня и холодно бросил:
— В убийстве дворянина.
Я недоуменно повернулась к графу Грассу и… онемела: он откинулся на спинку кресла и закинул ногу на ногу с таким видом, как будто собирался смотреть на выступление жонглеров!!!
«Ну уж нет. Не дождетесь», — подумала я, выпрямила спину, слегка приподняла подбородок, фыркнула, встала с табурета и неторопливо поплыла к Крому. Разбираться…
Посох Тьмы, зажатый в его руке, оказался повернут не той стороной, которая мне была нужна. И я, мысленно попросив у Меченого прощения, еле слышно прошептала:
— Покажи Путь, пожалуйста…
Он нисколько не обиделся — просто пожал плечами и вытянул Посох перед собой. Да еще и повернул. Так, чтобы мне были видны последние зарубки.
Я опустила взгляд на иссиня-черную поверхность Пути, испещренную поперечными канавками, и потеряла дар речи: на нем светилась свежим срезом еще одна. Новая…
Зачем-то прикоснувшись к ней пальцем, я тяжело вздохнула. Потом встала на цыпочки и заглянула в черные, как Бездна Неверия, глаза:
— Ты действительно убил дворянина?
Кром кивнул.
— Зачем?
— Их было пятеро. Они сильничали девку. Я услышал крик…
«Он бросился ей на помощь! И спас! Как меня! Хотя их было пятеро, а он — один…»
Как ни странно, ощущение того, что он спасает кого-то еще, меня слегка покоробило. Но потом я представила себя на месте той девушки и чуть не умерла от стыда.
Впрочем, заниматься самобичеванием мне было некогда, и уже через мгновение я пыталась вспомнить, как и когда на Посохе Тьмы появлялись новые зарубки.
Несколько мгновений раздумий — и я почувствовала себя дурой: получалось, что Кром вырезал их только после того, как кого-то спасал. Либо от насилия, либо от неминуемой смерти! В первое мгновение мысль показалась мне слишком безумной: чтобы поверить в то, что слуга Двуликого может рыскать по Горготу в поисках тех, кому требуется защита, нужно было быть юродивой. Но через какое-то время я пришла к выводу, что других объяснений быть не может. И… поверила: