Счастье
Шрифт:
– Знаю - это мы уже слышали. Так же знаю и то, почему ты тоскуешь. По Ней? Да?.. Вновь и вновь? Она, Она, Она!.. Ей все твоих стихи, все помыслы. Она богиня...
– Она важнее всего. Уйдет время, мира не станет, ничего-ничего не станет; и то о чем говорили мы, и все иные, и все помыслы людские, все потеряет смысл. А Она останется. Она - Любовь.
– Да...
– Витя невольно вздохнул - он не мог не проникнуться искренним голосом Виталия, и вновь слезы на глазах его выступили, он раздраженно смахнул их, и деланно суровым голосом проговорил (не чувствовал он на самом деле этой суровости, но только вновь и вновь убеждал себя, что надо продолжать этот разговор, переубеждать Виталия).
– ...Но ты ведь на улице ее видел. Значит, надо все-таки иногда выходить, а? Ведь не вышел бы тогда, не увидел, так бы и не знал по ком воздыхать?.. Вот противоречие, правда - весь мир здесь, а она, самая главная в этом мире, почему то там, за окнами... Ну, вот видел одно мгновенье, и теперь уж не первый год воздыхаешь, слезы льешь, вновь и вновь ко мгновенью этому возвращаешься, зациклился на нем. А почему бы тебе было не подойти к ней тогда. Хорошо - ее уже не найти, найдешь иную, много девушек хороших. Будешь с ней жить, мгновенья подобные тому и еще лучшие, уже беспрерывно идти будут. Не вспоминать будешь, а просто жить среди таких мгновений...
По щекам Виталия катились слезы, он шептал:
– В нашей жизни, в этом теле - невозможно. Даже второго такого мгновенья не будет, лишь раз в жизни дано, а потом до самого конца озаряет...
– Не очень то озаряет. Темно здесь что-то.
– Свет не в яркости. От силы своего чувства я иногда совсем слепну. Но я чувствую ее, она всегда со мною, в этой музыке...
– А жил бы ты нормально, гулял бы, с девушками общался, и не было бы этого унынья бестолкового...
– Зачем же так много времени тратить? Идти, гулять? Принеси ящик водки нажрусь я как свинья, и забудусь. Ведь это же одно и тоже - только чтобы забыться. Только уж уволь - это не для меня. Я к счастью уже нашел свой свет...
– Да-да, да еще такую красивую, романтическую, мистическую историю придумал. Конечно, чтобы все оправдать, можно что угодно придумать, домыслить... Тоже ведь весной было...
– Да весной...
– тут глаза Виталия стали туманными, он полностью ушел в свои грезы.
– Сияло все так, как никогда не сияло. Я медленно шел в золотистом сиянии, и увидел ЕЕ - я видел ЕЕ лишь мгновенье, я прошел мимо, и чувствовал то, что описывает эта вот музыка. Эта музыка... Ведь я же был ослеплен, я ничего-ничего не видел, и тут... эта кассета. Такая, казалось бы, мелочная вещь, я должен был перешагнуть, наступить на нее.
– Лучше бы так и было!
– с деланным цинизмом вставил Виктор, однако Виталий не слышал его.
– Кассета лежала среди подснежников. От нее теплом веяло, словно поцелуи исходили. Понимаешь - это знак небес. Если бы я жил в средние века, то нашел бы шкатулку со звуками волшебными. Ну а сейчас - кассету, пусть и прозаично звучит, пусть... Ты слышишь - это волшебные звуки...
– Да - играет какой-то профессиональный скрипач. Не могу сказать кто...
– Не скрипач - нет - само чувство играет, Она.
– Ну, все Она, да Она? А кто такая, в конце концов, эта самая Она?.. Ты хоть задумывался, что Она - это просто самая обыкновенная девушка, каких много. И я не хочу сказать что-нибудь плохое про девушек. Они и нежные и красивые, но все-таки люди - да - с людскими слабостями и пороками. И та девушка такая же. И как в каждом человеке в ней есть и хорошее и плохое. Но она вовсе не богиня...
– В том то и дело, Витя, что та девушка, любая девушка меня разочарует. Я же себе даю отчет, что все они действительно просто девушки. Потому и не общаюсь... Впрочем, ни к чему все это... Давай музыку слушать...
– Ну, уж нет. Я так не уйду! Ты должен изменится... Ты вот все сравниваешь - погулять там с девушкой, или с друзьями, это непременно что-то такое грязное, как ты выражаешься "чтобы забыться, можно и водки купить". Так зачем же с таким то сравнивать! Представь - ты вот сейчас пошел бы с девушкой в весенний лес, просто бы ходили рука об рука, радовались бы мирозданию, всяких пташек слушали. Я то сам не поэт - это тебе должны быть понятны все эти воздыхания, связи с бесконечностью. Но, кажется, весенний лес больше связан с мирозданием, чем эта дыра...
– Черная дыра... черная дыра...
– несколько раз загадочно повторил Виталий, и из исступленных глаз его вновь вырвались слезы.
– ...Да - в лесу хорошо. Ночью. Когда темно. Или поздней осенью, в глубокой печали, но там нет этой музыки...
– Возьми плеер! Хотя больше пользы было бы, если бы пошел с девушкой, и вел живую беседу. Поверь - это тоже очень сильные чувства...
– Нет - плеер не поможет, слишком много стороннего все-таки будет отвлекать. Полную же отрешенность я чувствую только здесь, во мраке...
После этих слов они не говорили ни слова. Лилась, страдала, вырывала из них все новые слезы музыка. Еще несколько раз Виктор хотел возобновить беседу - все слова казались тщетными, и в конце концов он даже стал думать, что, должно быть, действительно есть что-то сильное, искреннее в чувствах Виталия, что стоит эти чувства попытаться понять. Он и не заметил, как опустился на кровать, не помнил, как сидел на ней, и все смотрел и смотрел на бледное пятно, которое было Виталием. Ему вспоминались похороны бабушки, когда он, совсем еще маленький мальчик, увидел смерть наяву, перед собою, как нахлынуло чувство чего-то торжественного, непостижимого, как потом ночью бабушка приснилась ему и сказала, что в конце концов и его, и всех-всех людей ждет вечный мрак, и никому еще не удавалось избежать этой участи...
Очнулся Виктор только когда кассета вновь закончилась, и Виталий поспешил перевернуть ее на другую сторону. Тогда Виктор чувствуя теплые прикосновения слез, поспешно встал, коротко попрощался, выбежал в коридор, напялил ботинки, и так не разу и не оглянувшись устремился на улицу. Ему было страшно, как могло бы быть страшно, окажись он в одиночестве на далеком-далеком заброшенном кладбище, да еще в ночную пору, когда небо завешено тучами. А когда выбежал он из подъезда, до на некоторое время замер с закрытыми глазами - едва не ослеп от сияния весеннего дня. Потом, пройдя с сотню метров, обнаружил, что так и оставил в кармане своей куртки колбасу и батон хлеба. Повернулся к дому Виталия - вон его окна, выделяются своей непроницаемой чернотой - даже и на таком расстоянии, даже и в окружении теплого весеннего дыхания, Виктор не мог справится с охватившей его дрожью и вновь всплыла в памяти та пронзительная, плачущая мелодия, и вновь в его глазах затеплились слезы. Он стеснялся этих слез, его даже злило, что их может кто-нибудь увидеть, и вот он склонил голову, и пробормотал:
– Дурак ты, Виталик, дурак. И болезнь у тебя заразная...
И уже тогда он знал, что не будет больше заходить к Виталию, что ему страшно - он боится, что в конце концов сам попросит переписать эту мелодию, и будет ее слушать, слушать, слушать - сидеть во мраке и слушать.
* * *
Ну а Виталий, после визита Виктора некоторое время чувствовал себя и изможденным и встревоженным - ему казалось, будто только что ему пришлось выдержать поединок с сильным противником. Он опустился на диван и долго-долго сидел без всякого движенья. Лишь время от времени ему приходилось протягивать руку, чтобы перевернуть кассету на другую сторону. (магнитофон то был старый, без реверса, и как-то Виктор его очень напугал спросил, что же будет если магнитофон попросту сломается).