Чтение онлайн

9.

В филармонию мы с Аллой Александровной так и не сходили – она заболела. Строгий мужской голос в трубке сообщил, что у неё болит горло и она даже по телефону не может разговаривать. Почему взрослые болеют? Они же не едят снег и сосульки, не катаются до умопомрачения с горок и не бегают «расхристанные».

Последний день каникул, на улице холодно. Затихла в своей комнате бабушка, мерно капает вода из разболтанного крана. Я рисую лето.

У нас есть дача. Вернее, недостроенный дом с запущенным садом–огородом, на котором в начале сезона мы с бабушкой возделываем две грядки и небольшую клумбу. Весь остальной участок покрыт вечнозелёным пыреем и сочными одуванчиками. Летом мы живем на даче по нескольку дней подряд, и к нам на это время прибивается ничейный Васька-кот. Несмотря на трудную судьбу бродяги, выглядит он просто великолепно – пушистая пёстрая шубка и чистые глаза мечтателя. Обычно он садится у крыльца и начинает вежливо мяукать. «Невозможно отказать такому благородному коту», – говорит бабушка и выносит ему изрядную порцию. Этот же номер он проделывает и на соседних дачах. С тем же успехом.

– Бабушка, – спрашиваю я, – почему он такой? Ничейный, а лучше, чем домашний. И все его любят.

– Все дело в крови. Если есть в тебе хоть капля хорошей крови – ничего с тобой жизнь не сделает.

Я рисую летний полдень на даче и вольного, понявшего гармонию жизни, Ваську среди ярких жёлтых цветов.

«Пейзаж с котом».

Иногда мне трудно ориентироваться в мире взрослых – как всем детям. Бывает, что я элементарно не понимаю, чего от меня хотят, и по этому поводу сильно переживаю. Я не знаю некоторых слов, а у бабушки спросить боюсь – вдруг это что-нибудь неприличное и она, услышав выданный мной перл, будет бледнеть и искать рукой сердце. Правда, тут мне сильно помогает Машка – мама у нее продвинутая и может объяснить отдельные слова и выражения ребёнку, кроме тех, которые «ну это уж совсем» и «ты это из школы притащила?». Вот и приходится частенько догадываться, что к чему.

Зато это развивает мыслительный аппарат. Про этот аппарат я услышала от «тёти писихолога», которая проверяла умственные способности и какие-то ещё другие показатели будущих первоклассников на приёмной комиссии в школе. За «аппарат» я не волновалась, а вот полдня находится в детской массовке мне страшно не хотелось, о чем я и доложила «тёте», в результате чего мой словарный запас был пополнен не менее впечатляющим выражением – «возможные трудности адаптации». Фигня. Нет никаких трудностей адаптации, да и адаптации никакой нет.

Оказалось, что мне ничего не нужно от одноклассников – учусь я лучше всех и, в силу сложившихся обстоятельств (тоже красивое выражение), имею карманные деньги, а если что – особенно наглых и непонятливых – могу и портфелем треснуть!

«Зачем нам прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он…».

10.

Я:

начистила–надраила свои CAMELOTы,

достала парадные джинсы и свитер,

три раза проверила школьный рюкзак,

заплела мокрые волосы в косички (чтобы завтра быть кудрявой),

подстригла ногти,

легла спать на час раньше.

Потому, что сегодня – последний день каникул.

А завтра, со второй парты у окна, я увижу, как улыбается мне Алла Александровна.

…Просыпаюсь от надсадного кашля, обильно приправленного свистом, сипением и переливами. Когда кашель затихает, не открывая глаз, засыпаю опять. Окончательно будит меня тычок в спину.

– Сашка, б…! Женихи все ворота обоссали! Вставай, б…!

Хотя какие у меня сейчас могут быть женихи – потерявшие цвет лохмотья на грязной вешалке и полна голова вшей. Люди морщатся и отворачиваются. Но подают хорошо. Из того, что удается заныкать от моих старших товарищей, скоро составится вполне приличная сумма – и! Здравствуй, новая жизнь! Хотя, не смотря на всю отвратность моего теперешнего существования, в нем есть и некоторые плюсы. Главное – не вживаться в роль. Это ж не театр. Это жизнь.

Нас, бродяжек, оказывается, не так уж и мало – заняты все приличные чердаки и подвалы, за каждой стаей закреплена территория, покидать которую – чревато осложнениями. Параллельный мир.

Мне повезло – как только я оказалась «на улице», наверное, сам бог послал Рыжую Тамару на внеплановый обход своих владений. В той жизни Тамара иногда поднималась очень высоко, да и в этой, в общем-то, не упала – положением своим не смущалась, вредных привычек не имела и ауру свою никому мять не позволяла. К единственному, что меня в ней коробило – изобилию ненормативной лексики – я скоро привыкла и кое-что даже переняла. Некоторое время меня напрягали еще грязь и запахи, но потом я и с ними сроднилась.

Община наша на сегодняшний день состоит из пяти человек. Кроме собственно Тамары Рыжей и меня, имеются два дедушки, один из которых все время кашляет и задыхается, а второй пьян в стельку и ушибленный молодой человек с аккордеоном. Насколько я разбираюсь, достаточно дорогим. Царит здесь полный и абсолютный матриархат – в дикой природе иначе не выжить. Тамара, скромно именующая себя «мать-моржиха», разруливает все спорные моменты внутри и снаружи коллектива, вовсю используя свою харизму, дедушки подворовывают в разных общественных местах, а мы с ушибленным Владиком гастролируем в электричках. Всех нас объединяет благородная цель – дожить до весны.

11.

Сначала я только торбочку за Владиком по вагонам носила, да контролировала его припадки – чтобы аккордеон не сперли, пока он в отключке. А потом постепенно и петь начала. Играет Владик классно, всё – от русских народных до хитов. И серьёзную музыку может запросто забацать, только пиессы среди наших пассажиров популярностью не пользуются. Очень хорошо на «Розу чайную» подают – «между нами дверь стеклянная, между нами тишина-а!-а!». А я рок-н-ролл люблю…

Мы с напарником – передовики нищего производства (больше всех приносим). «Картинка маслом», как выражается Тамара Рыжая – здоровый малый со спутанной гривой и заблудившимся в пространстве взглядом, наяривающий на «Вельтмайстере», и оборванная чумазая пацанка, голосящая что-нибудь типа «до свиданья-а-а, мо-о-ой любимый горо-о-од…».

Когда мне будет не так больно ковыряться в памяти, и я снова смогу вспоминать, я,

конечно, восстановлю все опущенные события, а пока…

Забираюсь на свою «лёжку» – видавший виды ватник, удобно раскинутый на двух больших тёплых трубах, и еще кое-какое тряпьё вокруг. Обмотка одной трубы отодрана в укромном месте – там мой тайничок. В большой носовой платок замотаны: мамина фотография, стопочка баксов и свидетельство о рождении Земцовой Александры Николаевны – меня то есть. Александре Николаевне через неделю исполнится восемь лет.

Остальные мои накопления (в рублях) утрамбованы в плоскую железную коробку из-под какой-то заграничной закуски и прикопаны в углу подвала под дохлой вонючей крысой – никто не сунется. А с собой я не ношу ничего серьёзного, ну, может быть какую-то мелочевку – отберут и не жалко. Опять же, не подозрительно. Если совсем ничего не найдут «на теле» будут пинать до тех пор, пока не выдашь припрятанное. По неопытности со мной такое случалось. Дедушки, проклятые злобные старики, метелили два раза – очень им выпить хотелось. Им всегда хочется выпить, и всегда очень. Но после второго раза ко мне больше не пристают. Я их подожгла. Так мне стало обидно и жалко выбитого зуба, что, когда дедушки насосались до беспамятства, я их обрызгала бензинчиком, отошла подальше и бросила спичку. Спасло дедушек многочисленное тряпьё, наверченное на тела и головы по случаю холодов. И Тамара, вовремя вернувшаяся из отлучки. От неё я, конечно, тут же получила. Очень нетипично для нашего мира – по щекам. С левой и с правой. Постороннему зрителю это могло бы напомнить разборку в благородном семействе.