Сапер
Шрифт:
Соломоныч все в Москву рвался. Надо мол, ехать, встречаться со Сталиным. Или хотя бы с Берией.
— Сейчас набросаем по датам события, я сам расскажу о твоем уникальном событии. Тебя Петр Григорьевич, еще в университетах изучать будут.
Доктор умотал выбивать себе командировку, а я сел за хронологию. Набросал начальный этап войны — благо прошел все ногами, сталинградский котел, курскую дугу, все десять сталинских «ударов». Подумал расписать про ядерную бомбу, но как такое доверишь бумаге?
На следующий день Соломоныч не явился, и шестнадцатого его не было. На работу пришел только семнадцатого. Весь бледный, уставший.
— Не верят мне! — тяжело вздохнул доктор. — Шутят, что психиатры сами становятся жертвами психов, мол бред больных бывает таким убедительным… Вот, даже на аттестационную комиссию вызвали, на двадцать пятое.
Адам показал мне бумагу с вызовом.
— А я предупреждал, — все, что мне оставалось — лишь пожать плечами. — Но не переживай, двадцать пятого комиссии не до тебя будет.
— Надо еще какое-нибудь доказательство, — гнул свое доктор. — Какие там события дальше?
Я задумался.
— Вроде бы завтра или послезавтра начнутся раскопки гробницы Тамерлана.
В тюрьме со мной сидел один известный историк, взятый за убийство любовницы. Рассказывал, что на гробнице нашли надпись: «Все мы смертны. Придет время, и мы уйдем. До нас были великие и будут после нас. Если же кто возгордится и вознесется над другими и потревожит прах предков, пусть постигнет его самая страшная кара».
Пересказал надпись Соломонычу: дораскапывались, потревожили прах, а потом вот вам кара — фашисты.
— Это не пойдет, — покачал головой доктор. — О раскопках писали в газетах.
Мы помолчали, раздумывая каждый о своем.
— Из НКВД насчет тебя звонили. — Адам тяжело вздохнул. — Спрашивают, когда будет заключение. Сказал, что случай сложный, требуются еще наблюдения.
— Пока мы ничего сделать не успеваем — резюмировал я — Разве что… Езжай по знакомым, в синагоги, умоляй уезжать скорее всем в Киев, а оттуда дальше — на восток, на Волгу, в Среднюю Азию, куда угодно. Пусть раввины этим занимаются, кто там еще у вас есть авторитетный. У тебя времени на это не хватит. Любой ценой пусть вывозят детей. Евреи тебе поверят. Кто сейчас поедет, тот и жилье, и работу найдет. Потом такой поток будет, что люди рады будут хоть что делать, лишь бы с голоду не сдохнуть.
— Да, так и сделаю, — мрачно кивнул доктор. — А что, кстати, там дальше было с Тамерланом?
— Да Сталин его останки в 42-м велел вернуть обратно в могилу — и сразу дела пошли в гору, в сталинградский котел миллион немцев угодило.
Я развел руками, показывая, что всю эту мистическую чушь не следует воспринимать серьезно. Но Адам выглядел очень серьезным.
Двадцать второго все и началось, как в страшном сне. Вроде и ждал, не спал почти, и не сказать, что совсем войну забыл, а взрывы со стороны города как серпом по известному месту были.
Больные вскочили, загалдели, бросились к окнам. Над Львовом поднималось красное зарево. Взрывы продолжали грохотать, проснулся ревун воздушной тревоги.
Санитары посовещавшись, повели нас в подвал. Который совсем не был оборудован под бомбоубежище.
А утром приехал мрачный Адам.
— Надо эвакуировать больницу! — мы поднялись в кабинет врача, я подошел к окну. В синем небе плыли десятки самолетов с черными крестами. Шли на Киев. Или еще дальше.
— Главврач погиб при бомбежке на выезде из города, — тяжело вздохнул психиатр
— Кто его заместитель?
— Теперь я, — еще раз вздохнув, ответил Соломоныч.
— Звони скорее, а еще лучше поезжай в горком. Задержимся — пропадем. И не вздумай вывозить больных железкой — ее бомбят больше всего.
— Поеду во Львов — решился Адам — буду выбивать грузовики. Или хотя бы подводы.
В полдень прослушали выступление Молотова.
«Граждане и гражданки Советского Союза!
Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление:
Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбёжке со своих самолётов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причём убито и ранено более двухсот человек. Налёты вражеских самолётов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территории.
Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством….».
Молотов говорил убедительно, напористо. Слушали его буквально «открыв рты». Некоторые женщины-санитарки — плакали. Дергая меня за рукав, замычал Вовчик.
— Да, брат, война началась, — но он таких слов, наверное, не понимал, но успокоился от того, что я с ним заговорил.
«…Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, ещё теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего Советского правительства, вокруг нашего великого вождя товарища Сталина!»
В этом месте один из санитаров не выдержал, тихо, буквально себе под нос спросил:
— Но почему не Сталин выступает?
На него зашикали.
«Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!» — шепотом вместе с Молотовым я закончил выступление.
Адам оказался просто никаким хозяйственником. Ни про еду, ни про транспорт, ни про прочие вещи, необходимые на марше, он не имел почти никакого представления. Соломоныч суетился, звонил начальству, но всё без толку. Если и получалось связаться с высокими кабинетами, то в ответ он получал практически открытым текстом отлуп, мол, разбирайся сам, не до тебя сейчас.