Санькя
Шрифт:
Саша знал их всех - если не по имени, то в лицо.
Кто-то пытался перешучиваться, но милиционеры истошно орали, требуя закрыть рты.
Вскоре "пленных" собралась целая толпа, человек в шестьдесят - семьдесят.
Большинство были без наручников.
– Давай-ка со своих тоже снимем "браслеты", - сказал напарникам милиционер с одышкой. Он был старшим в наряде.
– Зачем?
– спросил один из напарников.
– Надо.
Напарник недоуменно пожал плечами, и старшему пришлось пояснить:
– Их били «космонавты», а сдавать в отдел нам. Вон у этого, может, нос сломан - потом отписываться за него. На хер не нужно. Понял? Доведем до площади и - до свидания.
Сашу, Лешку и Веню выдернули из создавшейся толпы, чтобы снять с них наручники. Долго возились, не попадая ключами, тихо матерились при этом. Саша облизывал губу. Веня никак не мог успокоить кровь, она насохла у него на бороде черной коркой. Лешка внимательно оглядывался и заметно мешал снимать с него наручники, перетаптываясь и отдергивая руки.
– Бля, стой спокойно!
– заорали на него. Лешка застыл.
– Вперед! Бегом!
– скомандовали им.
Ребята потопали легкой трусцой к своим, идущим впереди, метрах в тридцати - сорока. Задержанных плотно окружали люди в армяках и фуражках.
– Надо валить, - сказал Лешка негромко, едва они отделились от "пэпсов", убирающих наручники в кармашки на поясах.
– Попробуем, - ответил Веня.
– Погнали, - сказал Саня, и они, словно так и надо, словно по делу, легкие и свободные, нырнули в ближайший проулок, на полпути к плененным, согнанным в строй.
Набирая ход, Саша испытал такое чувство, словно его высоко-высоко подняли на качелях, и - отпустили.
Мелькнула близко трава (едва не упал, толкнулся по-обезьяньи руками, ободрав ладони о щебень, что за щебень, откуда?), окно, другое окно (дом раскачивался), коляска, женщина, ее везущая (шарахнувшаяся от сохло-кровавой рожи Вени), заворачивающая за угол, уезжающая из двора патрульная машина милиции ("…Не заметили? Могли бы прямо на них… выскочить…"), скамейка (почему-то поперек дороги), забор ("Не возьму - высокий…") Ежесекундно казалось, что сейчас, вот сейчас движущая сила качелей достигнет своей высоты, и его кто-то схватит за шею и потянет назад, неудержимо.
Саша спрыгнул с забора и упал, перекувырнувшись…
"Действительно, очень высоко, как же я влез…"
Рядом грохнулся, почему-то на четвереньки, Веня, с черной, растрескавшейся, кровавой бородой, и лишь Рогов встал на ноги, присев и тут же выпрямившись. Рогов схватил Веню за шиворот, тот толкнулся ногами, и встал, и побежал.
Сипя и задыхаясь, истекая длинной, тягучей, горько-сладкой слюной, они неслись по дворам, пока не обессилели и не спрятались, совершенно ошалевшие, в подъезде "хрущевки".
Стояли на четвереньках, с мутными глазами, с раскрытыми ртами, безуспешно пытаясь вдохнуть. Изо рта свисало. Кто-то входил в подъезд, но было не стыдно…
– Сынок, ты… был в Москве?
– голос мамы в телефонной трубке звучал обреченно и скорбно.
Саша был готов разодрать свое лицо, слыша этот голос.
– Был, - ответил он глухо, высоко поднимая разбитую губу, оттого слово "был" прозвучало как "ыл".
– …Вы все в розыске, - сказала мама, и в ее голосе была еле слышна надежда, что Саша ее разубедит, скажет, что все это неправда и он ничего не делал плохого.
– Это… ерунда… - ответил он.
Глава вторая
Саша расстался с Веней и Лешкой возле метро - решили, что по одному они вызывают меньше подозрений.
Он добрался из Москвы до своего провинциального - 500 верст от столицы - города на электричках, или, как это называли его сотоварищи, - "на перекладных собаках". Сидел одиноко в углу вагона, внутри иногда подрагивало от произошедшего недавно, вновь возникал этот ритм - когда все рушится и звенит. Саша прислушивался к этому ритму и понимал, что подрагивает хорошо.
Город оказался слабым, игрушечным - и ломать его было так же бессмысленно, как ломать игрушку: внутри ничего не было - только пластмассовая пустота. Но оттого и возникало детское ощущение торжества, терпкое чувство преодоления, что все оказалось гораздо проще, чем казалось…
Набегали контролеры, Саша уходил в тамбур, разглядывал из-за мутного стекла их синие одежды, строгие лица. Затем, дождавшись остановки, обегал по перрону вагон с контролем и вновь усаживался в угол. Иногда посасывал разбитую губу, но она уже не саднела больно - заживало как на кошке.
Казалось, электричка шла бесшумно - Саша ничего не слышал.
За окном текло сирое и безрадостное. В стекле отражался он - короткие волосы с упрямым чубом, небритые скулы, темная кожа, лоб в ранних морщинках… Обычное лицо.
Саша приехал в свой город, двери электрички захлопнулись за ним, словно он был аппендикс и его отрезали.
Отогнав глупые мысли, что его ждет засада уже в подъезде ("…так они и поставили по всей стране засады…"), забежал домой.
Замок издал привычные мягкие, позвякивающие звуки. Дверь открылась.
Мать работала в ночную смену, квартира была пуста.
Саша позвонил знакомому мужику, попросил его отвезти в деревню. Мужик ответил хмуро: "Я сегодня поеду".
Оставил матери записку: "Мам, все хорошо".
Он добирался до деревни в привычной тряске. "Копейка" громыхала, на лобовухе вместо техталона висел календарик с жирными цифрами текущего года; календарик должен был ввести в заблуждение стражей дорог. По дороге к деревне встретился всего один пост, милиционер посмотрел на "копейку" брезгливо и отвернулся.