Санькя
Шрифт:
– А что же у нас не работает?
– Саша стал разговаривать с собой вслух, бурча негромко и, как ему казалось, - добродушно.
Дико болела кровоточащая грудь, чуть ниже соска. И ногу, кажется, да, все-таки сломали. И с макушки что-то подтекало на лоб.
Встать не получилось.
Саша пополз.
Сразу понял, что ползет без штанов. Но их не сняли, - они были приспущены, мешали.
Попытался согнуться, прихватить ремень, потянуть на себя - чуть не выпал из сознания от боли.
Отдохнул и стал выкручиваться медленно, тихо, по миллиметру, чтоб хоть одним пальцем дотянуться до джинсов.
Не получалось. Егозил ногами, пытаясь ткань натянуть, стонал.
Понял, наконец, что если сгибаться не вправо, где порезана грудь, а влево - так проще. Больно, но не настолько. Зацепился большим пальцем за ремень, тянул долго, рыча.
Оделся кое-как. Пополз.
Орудовал руками и одной ногой. Очень больно было задевать грудью за землю, сучки всякие, шишки. Вскрикивал иногда.
Улегся на спину, попытался застегнуть рубаху. Пальцы корявые, еле ковыряются. Пуговицу такими не прихватить. Да и найти бы эту пуговицу. Повязал кое-как рубашку на груди.
И куртка где-то была. Содрали, наверное. Лежит где-то там…
Пока еще было светло, Саша выполз на проселочную, накатанную кем-то дорогу, грибниками, что ли. Полз по колее - иногда получалось прилаживаться грудью в колею, и тогда не было так больно.
Попытался кричать, но едва не потерял сознание, выдавив из себя негромкий вопль - легкое, что ли, розочкой прорезали?
Ложился иногда и отдыхал, но недолго, пугаясь заснуть.
Один раз перевалился на спину, посмотрел на небо. С удивлением обнаружил, что звезды шумят. Он явно услышал их шум, словно они - кроны деревьев. Покачивались, мигали медленно и шумели.
Вновь пополз.
"В канаве - не умру", - повторял иногда. Потом придумывал другую фразу и повторял ее.
"Я никого не сдал", - говорил Саша, когда взбирался на подъем последний, примеченный еще издалека - выводил этот подъем к асфальту, и по асфальту ехали прекрасные, теплые машины.
И уже сидя на асфальте, размахивая нелепо рукой, понял с ужасом - что никто никогда не остановится, видя в свете фар его страшную, кровавую рожу и рваную одежду.
Но еще больший ужас пришел от того, что начало холодеть внутри живота, и голова поплыла, и стало очевидно, что если упадет в обморок сейчас, - уже не выживет, не проснется.
Выполз прямо на дорогу, на середину ее. Остановился кто-то.
И только после этого наплыл потолок приемного покоя. Темный, почти неразличимый - оттого, что темно было в коридоре.
Саша смотрел в потолок.
Ночью, это, наверное, было той же ночью, его погрузили на каталку, везли по коридору. Нянечка мыла его тело теплой водой.
Куда-то перекладывали, делали рентген, поворачивали, переворачивали, он стонал.
Потом приехали в почти пустое помещение, где ходили двое врачей, крепких мужиков в голубых халатах.
Ничего не спрашивая у Саши, переложили его на кушетку. Порезали бинты, раскрыли рану на груди.
Он не знал, что они делали, - но показалось, что в грудь, меж ребер вставляют трубки зачем-то. Показалось еще, что кожу по краям раны прихватывают специальными инструментами и оттягивают - заглядывая вовнутрь его тела - нет ли там чего интересного.
Было даже больнее, чем когда пытали. Саша снова заверещал, но не бился, не мешал им работать.
Казалось, что тело внутри - почти пустое, как у куклы. Пустое, но болезненное и очень горячее, и смотреть туда нельзя, и нельзя туда засовывать тонкие железные предметы, это бесчеловечно.
Орал и орал, пока все это продолжалось.
Потом один из врачей сказал спокойно:
– Ты чего кричишь? Мы уже ничего не делаем.
– Извините, - неожиданно чистым голосом ответил Саша и замолчал. Правда, уже ничего не делали.
Врачи отошли, спокойные, от кушетки, где тихо, как после буйного припадка, лежал Саша.
– Подрался с кем, что ли?
– спросил только один врач. Саша подумал мгновение и сказал:
– Подрался.
Какая разница, что говорить.
Врачи помыли руки и исчезли. Осталась медсестра, старенькая, тихая и незаметная, как доброе привидение.
– Нашли чего у меня?
– спросил Саша.
– Операцию будут делать? Стекло есть внутри?
– Не нашли ничего. Зашили, и все. Не будет никакой операции, - ответила она.
Саша поверил.
– А ногу мою что не гипсуете?
– А что ее гипсовать? Просто ушиб. Ты вообще весь синий. Долго били, наверное.
Она не спрашивала ничего - Саша удивился этому.
Его привезли в палату. Еще кто-то приходил… просили позвонить родственникам… он ответил, что - сирота… и буква "с", вылетевшая в дырку от зуба, как-то особенно подчеркнула это сиротство…
Еще был врач… или два врача… трогали руки… давили на живот… капельницу поставили… Саша заснул.
На улице уже было светло, но необычно тяжелые веки скрывали Сашу от навязчивого света дневного. Впрочем, наверное, уже вечереющего света - он весь день проспал.
Саша лежал, легко вспоминая вчерашнее, не умом и не отбитыми мышцами, а чем-то иным. И вспоминались не боль, не унижение, а теплая и отзывчивая пустота всего тела. Пустоту пытались нарушить, но она высвободилась, выжила и вытолкнула из себя боль, несколько сгустков красного и черного, холодные острия, зерна стекла…