Самвел
Шрифт:
Но Вормиздухт не слышала его. Она была в каком-то сладостном забвении. Рука ее лежала на плече взволнованного юноши и, прижавшись к нему, упоенная его дыханием, она прислушивалась только к музыке его слов. Всякий раз, когда он делал небольшое движение, указывая на тот или другой предмет, сердце молодой женщины замирало от знойной истомы…
Однако прислушивалась к словам сына княгиня.
– Довольно! – угрожающе воскликнула она.
Голос матери заставил Самвела очнуться от горячего увлечения.
– Насмехаешься, Самвел?! Подумай, о чем ты говоришь, – продолжала она. – Вормиздухт, отойди от него!
– Да почему ты считаешь насмешкой мое воодушевление, дорогая мать? – сказал Самвел, отступая от окна. – Я совершенно не насмехаюсь, я хотел лишь угодить тебе…
Вормиздухт с сожалением отошла от окна, лишившись минутной близости Самвела. Неровными шагами она направилась к двери, не глядя на Тачатуи.
– Куда же ты, Вормиздухт? – спросила княгиня.
– Мне не по себе… голова закружилась… пойду немного отдохну…
Она быстро вышла, забыв свое опахало, лежавшее на диване. Самвел взял его и быстро пошел следом за мачехой. Он догнал ее в прихожей.
– Благодарю, Самвел, – сказала мачеха, взяв от него опахало, и ее грустное лицо снова озарилось радостной улыбкой.
– Ты с нами сегодня обедаешь, не так ли? – спросил Самвел.
– Нет!..
– Саак очень хотел тебя видеть…
– Извинись за меня.
Она вышла. Два черных евнуха ожидали ее у дверей. Они пошли вперед по дороге к ее дворцу.
Вернувшись в зал, Самвел сказал матери:
– Ты обидела Вормиздухт.
– Я не потерплю у себя эту персидскую чувственность!.. – ответила мать.
– Но ты же так любишь все персидское.
– Подумай, Самвел, она ведь жена твоего отца…
– И моя уважаемая мачеха… Если ты еще будешь так непристойно говорить о ней, я немедленно, как она, уйду и больше не приду сюда никогда.
Княгиня ничего не ответила. Угроза сына на нее подействовала. Слезы женщины, особенно матери, в такие минуты являются самым сильным ответом. Она поднесла платок к глазам и начала горько рыдать.
Чрезвычайно взволнованный, потирая от гнева руки, Самвел быстро ходил по залу, не обращая внимания на мать. Он еще чувствовал близость милой женщины, приятное прикосновение пленительной Вормиздухт, в ушах еще звучали ласкающие звуки ее последних слов.
Самвел любил эту юную женщину, которой не было еще и двадцати лет, любил за то, что она не только не захотела играть ту роль, ради которой браг ввел ее в семью Мамиконянов, но даже презирала ее. При персидском дворе занимались главным образом воспитанием мальчиков; девушки же оставались почти без всякого образования и обучались преимущественно развлечениям и придворным церемониям. Это и было причиной того, что они оказывались совершенно непригодными служить орудием в политической борьбе. Они являлись лишь связующим звеном между своими мужьями и царским двором. Сами же не имели никаких убеждений. Длинные объяснения Самвела, высказанные у окна, были не чем иным, как попыткой узнать, как отнесется Вормиздухт к действиям своего брата. Ее, персиянку и язычницу, должны были скорее радовать предстоящие события, но она осталась к ним совершенно равнодушна. И то, что больше должно было интересовать ее, в чем она должна была проявить свое влияние, то именно интересовало родную мать Самвела. Это и возмущало Самвела.
Раздались звуки трубы. Самвел встрепенулся, встрепенулась и его мать. Она вытерла слезы и посмотрела в окно. Самвел подошел к другому окну.
По дороге из Аштишата к замку двигался большой отряд всадников. Их оружие и украшения сверкали на солнце. Когда они приблизились к замку, снова зазвучала труба.
Самвел вышел встречать своего высокородного гостя.
XII. Неудавшийся заговор
Появление гостей прервало неожиданную ссору между матерью и сыном. Лицо княгини Мамиконян снова приняло обычное надменное выражение.
После ухода Самвела княгиня стала беспокойными шагами расхаживать по залу в ожидании прибытия гостей и церемонии поцелуя руки. Но гости не показывались. Она позвала дворецкого. Вошел человек среднего роста. Он исполнял обязанности эконома, казначея и одновременно стольника.
Дворецкий, войдя, низко поклонился и стал у двери.
– Все ли готово, Арменак? – спросила княгиня.
– Все, госпожа! – ответил дворецкий.
– Музыканты?
– Есть и музыканты!
– Прикажи виночерпию отпустить для гостей самого старого и крепкого вина.
– Прикажу, госпожа.
– А для меня – самого слабого, понимаешь?
– Понимаю, княгиня.
– Но чтобы в цвете разницы не было!
Отдав еще несколько приказаний, она сказала:
– Теперь можешь уходить.
Он поклонился и вышел.
После ухода эконома явился главный евнух Багос. У него было сморщенное безобразное лицо, красные, лишенные ресниц веки, вытаращенные, как у лягушки, беспокойные глаза. Он приблизился к дивану княгини таким осторожным шагом, точно боялся, что ноги выдадут его, и, подобострастно наклонившись, хрипло проговорил:
– Прошли сперва к княгине Заруи поцеловать ей руку.
Надменные глаза княгини Мамиконян зажглись гневом.
– А потом?.. – спросила она встревоженным голосом.
– Потом придут сюда обедать.
– Когда?
– Кто знает? Если княгиня Заруи не задержит, быть может, придут скоро. Только такая уж у нее привычка, – пока не накормит, не напоит гостей, не отпустит.
– Самвел также пошел с ними?
– Он раньше всех был там.
Княгиня еще более взволновалась.
Главный евнух, считая свою цель достигнутой, продолжал нашептывать с еще большим подобострастием:
– Самвел приказал пригласить к обеду и князя Мушега.
– И Мушег дал согласие?
– Да… они с Самвелом – вот…
При этих словах интриган сложил вместе указательные пальцы, желая показать, что Самвел и Мушег неразлучны.
Проживавшие в одном и том же замке семьи братьев Мамиконян – Вардана, Васака и Вагана, с виду дружные, в душе ненавидели друг друга.
Ужасны были причины этой смертельной ненависти. Васак убил своего родного брата Вардана; Ваган же, отец Самвела, предав братоубийцу Васака в руки Шапуха, персидского царя, тоже стал братоубийцей.